Семен Виленский
Семен Виленский

Пражская Славянская библиотека совместно с Институтом изучения тоталитарных режимов Чехии пригласила в Прагу бывшего заключенного колымских лагерей Семёна Виленского, автора нескольких сборников поэзии и прозы и председателя Московского историко-литературного общества “Возвращение”.

Поездка была приурочена к изданию перевода на чешский язык избранных текстов из двухтомника “Доднесь тяготеет” — сборника воспоминаний почти трёх десятков узников совести. С Семёном Виленским, который провёл десять лет в заключении за критику советских властей, беседовала Александра Вагнер.

На обложке чешского издания книги изображён человек, толкающий вагонетку. Вы сразу обратили на это внимание, почему?

Я работал в шахтах в общей сложности три года. И это называлось откатка. После того, как в штольне или шахте происходил взрыв, разрыхлявший породу, куски руды надо было вывезти. На Колыме есть такие горы, не с острыми, а с пологими вершинами — это как раз вывезенная на поверхность руда, которая не содержала ценных металлов. Некоторое время я работал на откатке руды, поэтому мне эта фотография особо понятна.

На обложке чешского издания показан человек, который из последних сил толкает эту вагонетку, и видно, что человек уже что называется “отработан”. У него запаса физически сил совсем-совсем немного. Это очень точно выражает содержание произведений, которые помещены в книге.

В этом сборнике есть и один Ваш рассказ, но кроме прозы Вы ещё пишете и стихи. Помните тот момент, когда написали свои первые строчки?

Я начал в 12-13 лет, а продолжил в заключении — в Сухановской тюрьме, пыточной тюрьме, куда меня поместили. Там были только одиночные камеры. Холодные, сырые. Дневного света не было. Только мутное стекло с проволокой, через которое почти ничего не было видно. В нескольких километрах была действующая церковь, как я потом узнал, и вот об этом я написал стихотворение.

Звон колокольный, дальний
В камеру вместе с рассветом
Колокол слышу печальный
“Где ты?”, — доносится. — “Где ты?”
“Здесь я!”. И слёзы привета
Слёзы неволи скупые
Не перед Богом это
Перед тобой, Россия.

До того, как меня бросили в карцер, который можно сравнить и со средневековой пыткой, я успел написать сорок стихотворений. Иметь при себе листки со стихами я не мог, и мне пришлось выучить их все на память. Я всё время повторял про себя строчки и даже редактировал эти стихи в уме. Поэтому мне даже сейчас, если я пишу, не всегда нужна бумага.

А уже когда я был в лагере, там стихи писали даже те люди, которые, если бы они оставались на свободе, вряд ли что-нибудь написали, потому что это была единственная возможность для человека мало-мальски творческого выразить своё отношение к миру и своё состояние. Человек крайне тяжело переносит одиночество, особенно одиночество в заключении. Ритм поэтического слова выручает. Поэтому в поэзии ГУЛАГа наиболее полно отражена личность и духовность этих людей, и сама атмосфера лагерей.

Двухтомник “Доднесь тяготеет” — это сборник написанных в ГУЛАГе текстов. Там собрано несколько десятков авторов. Как возникла идея издания этой книги?

Книга была выпущена благодаря покойному Александру Николаевичу Яковлеву, который однажды спросил меня, в каких документах отражена суть ГУЛАГа. Следственные дела? Я сказал: “Нет! Они, как правило, фальсифицированы”. Письма заключённых? В них больше того, что не договаривается, потому что их прочитывали перед отправкой. И тогда он спросил ещё раз: “Что же?” Я ему ответил: “Стихи”. И мы сделали сборник стихотворений. В этих книгах не только русские, но и авторы со всех союзных республик.

Общество “Возвращение” также опубликовало хрестоматию для старшеклассников “Есть всюду свет: человек в тоталитарном обществе”, в которой собраны тексты не только узников совести, но и писателей, посвящённые одной теме: тоталитарное общество. По какому принципу Вы отбирали произведения?

Я хотел бы начать с истории создания хрестоматии, потому что она очень необычная. Дело в том, что я в своё время предложил нескольким фондам на Западе финансировать издание такой книги. И все они отказались. Мои доводы о том, что перевоспитывать взрослых людей бессмысленно и надо давать детям полную информацию, не были приняты во внимание. И об этом всём я рассказал, выступая в университете Джорджа Вашингтона на презентации фильма “Украденные годы” (я ездил на Колыму с создателями этого фильма и помогал им).

В своём выступлении я говорил и о поправке Джексона-Вэника 1974 года, но я не знал, что в зале находится вдова конгрессмена Джексона. И вот, после просмотра фильма, ко мне подошла русская женщина и сказала: “Вас ждет вдова конгрессмена Джексона”. И она меня спросила: “Сколько нужно для издания книги для детей?”. Вот так я получил средства, и эта книга вышла тиражом 20 тысяч экземпляров. А позже учителя, директора школ и даже руководители некоторых предприятий собрали деньги и вышел еще один тираж — 7000 книг.

Но в книге есть и письма Короленко Луначарскому, и произведения современных писателей…

Когда я начинал работать над этой хрестоматией, то понял, что историческое расследование не нужно, что дети — иного склада. Я подумал, что нужна новая русская классика. Но кого можно считать классиками? Одним из тех, кто предвидел гибельные последствия большевизма и чётко это выразил, был Владимир Галактионович Короленко. И мы решили включить в эту книгу его письма Луначарскому. Далее туда полностью или фрагментарно вошли произведения крупнейших российских писателей и поэтов XX века: Александра Солженицына, Варлама Шаламова, Бориса Пастернака, Анны Барковой и многих других.

В этой книге и на встрече, которая состоялась в чешском Институте тоталитарных режимов, говорилось о свободе в несвободе. Несвобода в заключении — в советском ГУЛАГе — неоспорима, а возможно ли там свобода?

Не стоит забывать, что в ГУЛАГе существовало своё движение сопротивления, свидетельствующее о том, что оставаться свободным можно даже в чудовищных условиях. Если вспомнить восстания в ГУЛАГах, то ведь далеко не все люди в них участвовали. Например, взять Норильское восстание. Там заключённые делились на три категории: те, кто оставался пассивным, те, кто принимал активное участие, и, наконец, третьи, которые считались руководителями восстания.

Есть и другие примеры. Например, Елена Владимирова, которая окончила Институт благородных девиц и была внучкой адмирала Григория Бутакова, была арестована и отправлена на Колыму, где она создала антисталинскую организацию. Её приговорили к расстрелу, который потом заменили каторжными работами, и уже на каторге она написала поэму.

Она сохранила внутреннюю свободу и независимость, Вы это имеете в виду?

Да. Эта независимость заключённых проявлялась не только в открытом сопротивлении, но и в духовной жизни, которая поддерживалась в лагере. Независимость определялась, конечно, и условиями работы. Представьте себе колымский лагерь. Кто такой начальник колымского лагеря? Он был заместителем начальника прииска или рудника по рабочей силе. То есть, он поставлял рабочую силу. Главными были золото или олово. Выполнили план — начальству хорошо, не выполнили — плохо. А заключённым это было безразлично. Эта безумная экономическая система впоследствии и разрушила Советский Союз, потому что идеология была важнее экономики.

Некоторые узники концентрационных лагерей Третьего Рейха говорили, что ничего искать там не надо, что это было сплошное горе и больше ничего. Можно ли подобное сказать о ГУЛАГЕ?

Нет, такого о ГУЛАГе сказать нельзя. Трагедии такого масштаба, как пережила Россия, в мире не было, чтобы это затронуло даже не миллионы, а десятки миллионов людей. Наше общество “Возвращение” как раз и занимается поисками того, что находится за пределами горя. Произведения, которые написали прошедшие ГУЛАГ талантливые авторы: Домбровский, Шаламов, Демидов, которого мы сейчас издаём, будут жить очень долго. Их будут читать во всём мире, переводить на многие языки, потому что те экстремальные условия, в которых находились люди, они экстраполируются на экстремальные условия и на вызовы нашей современности, поэтому они актуальны сегодня не меньше, чем пятьдесят лет назад.