Владимир Иванович Федосеев,  российский дирижёр
Владимир Иванович Федосеев, российский дирижёр

Владимир Федосеев уже 38 лет стоит во главе Большого симфонического оркестра имени Чайковского – одного из крупнейших симфонических коллективов мира. В ноябре со своим любимым детищем знаменитый на весь мир дирижёр посетил Прагу – с концертом, посвящённым 200-летию победы России в Отечественной войне 1812 года. На пресс-конференции дирижёра побывала корреспондент ПТ Наталья Сергеева.

 Одной из последних Ваших работ для оперного театра Цюриха, где Вы являетесь постоянным гостевым дирижёром, стала «Русалка». Антонин Дворжак – ваш любимый чешский композитор?

 Да. Когда я дирижировал, я всегда чувствовал за этой музыкой Чехию. Как-то само собой становилось ясно, как этот народ живёт, как он любит, как он трудится. Это очень интересная вещь.

Вы так тепло говорите о Чехии. А чешская аудитория чем-нибудь отличается от других стран, где Вы выступали?

Она мало отличается от, например, венской публики. Чешская публика – очень подготовленная, очень образованная, она не хлопает между частями. Прага – город Моцарта и Малера и других великих композиторов. Играть перед такой публикой ответственно.

Конечно, в Японии всё по-другому – они хлопают в конце, когда прослушают всё, зато потом все встают, и образуется длинная очередь: благодарности, автографы. И это длится до двух часов: музыкантов не отпускают со сцены, публика не уходит. Испанская публика, например, ярко реагирует на любые нюансы, на тихую музыку или, наоборот, на экспрессию.

А советская, позже – российская публика за многие годы Вашей работы как-то поменялась? Изменилось ли отношение к классической музыке?

Изменилось. Сейчас мы с большим удовольствием ездим в провинциальные города. Там публика более готова к восприятию симфонической музыки, чем в Москве и Санкт-Петербурге. Молодое поколение увлекается, скорее, компьютерами, и телевидение наше наносит страшный вред вкусу. Единственный канал, который можно смотреть и как-то развиваться это «Культура». Провинция в этом смысле живёт более духовно.

Расскажите, пожалуйста, о своём оркестре? На каких принципах он работает?

Мы носим имя Петра Ильича Чайковского, которое получили уже лет десять тому назад. Наш репертуар расширился за счёт большого количества его произведений, известных и мало известных. Носить такое имя – ответственно, и мы счастливы и горды нашим оркестром. На нас большой спрос в мире, и мы не обижены приглашениями на гастроли по разным странам. Это тоже накладывает определённые требования и расширяет репертуар.

А что касается состава оркестра?

Во-первых, мы никого не гоним на пенсию. Я руководил десять лет Венским оркестром, там шестьдесят лет – и иди. Неважно, хорошо ты играешь или плохо. А у нас есть двадцатилетние и восьмидесятилетние: старшие учат младших – это школа, передача опыта внутри самого коллектива. Конечно, мы нуждаемся в молодых талантах, всегда подмечаем их, объявляем конкурсы, ходим в консерваторию на уроки и приглашаем.

Даём им срок для проверки, причём не только музыкальных, но и человеческих качеств. Потому что даже если музыкант играет хорошо, пальцы у него быстро бегают, это ещё не всё. Он должен быть хорошим человеком. И когда мы выяснили, что он подходит нашему коллективу, мы его принимаем. У нас оркестр почти семейный.

Есть ли какая-то специфика условий работы такого большого оркестра в постсоветское время?

Сейчас время спонсоров. Но спонсоры в России были всегда. Раньше они просто назывались меценатами. Мы, к счастью, тоже выжили благодаря спонсору – это «ЛУКойл». В самое тяжёлое время эта компания протянула нам руку помощи. Помогала нам выезжать, гастролировать. А наше руководство культуры обращает на нас мало внимания.

Наши музыканты, по сравнению с западными, очень бедны, мы не можем прожить на наше жалование, если бы у нас не было возможности выехать на гастроли. Поэтому мы благодарим спонсоров, продолжаем жить и трудиться, и Бог нам помогает. Кроме того, трудно найти людей, работающих в области искусства, например, менеджерами. Они идут сразу в банк или уезжают за границу. И многие музыканты уезжают. И только если у них на Западе идут дела неважно, они возвращаются.

БСО, однако, не только живёт засчёт помощи спонсоров, но и сам проводит большую благотворительную деятельность, согласитесь?

У нас внутри коллектива есть много малых ансамблей. Именно они проводят большую благотворительную деятельсность в церквях, в домах престарелых, для сестёр милосердия – там, где больные люди, больные дети, которые не могут платить. Такие бесплатные концерты – это наше давнее направление. Даже когда мы были в Японии, то давали там концерты для инвалидов, пострадавших от атомных взрывов. Правда, это было давно. Но эта деятельность обязательно нужна, и все наши музыканты всегда готовы ехать играть на такого рода концертах.

На пражском концерте 11 ноября прозвучат Симфония № 3, «Героическая» Людвига ван Бетховена, а также два произведения Петра Чайковского: Серенада для струнного оркестра и Торжественная увертюра «1812 год». Учитывая посвящение двухсотлетию победы в войне с Наполеоном, последняя увертюра понятна, а чем обусловлен выбор остальных частей программы?

У нас есть специальная программа «Война и мир». Это Чайковский, Бетховен, Толстой и Прокофьев. Литературно-музыкальная композиция с актёрами и с музыкой. Мы сначала хотели целиком сыграть её, но пришлось убрать литературную часть, поскольку поиски соответствующих чешских актёров осложнили бы нашу задачу. Поэтому оставили только Бетховена и Чайковского. «Героическая» симфония непосредственно касается этой програмы, ведь она изображает образ Наполеона.

Бетховен, как известно, хотел посвятить свою Третью симфонию Наполеону, но когда понял, что это за человек, снял своё посвящение. Однако в музыке всё равно остался образ Наполеона. Кроме того, являясь оркестром имени Чайковского, которого мы должны играть больше и лучше, чем другие, мы добавили ещё и струнную серенаду Чайковского. Тем более что у Дворжака тоже есть струнная серенада, как и у Чайковского. Дворжак очень любил это сочинение, а Чайковский любил его серенаду. Так и сложилась программа для Праги.

Увертюру «1812 год», где звучат пушки, выдерживает не каждый зал. Вы играли в разных залах. Могли бы Вы сравнить их акустические возможности?

Японские залы выдерживают всё. Мы можем им завидовать. Едем-едем: рисовое поле, а рядом – зал. Входишь туда – что это такое, откуда? Из риса, что ли? Это их отношение к культуре. Сейчас мы начали гастроли в Японии, и «1812 год» мы играли с двумя оркестрами: японский и мы (сидели через ряд «они – мы»). Зал вместил и пушки, и гранаты, и всё что угодно. Допустим, в той же Италии есть очень хорошие залы, но не так много тех, которые позволяют всё.

В Вене концертный зал лучше для таких масштабных сочинений, чем «Мюзик Феррайн». Если зал не позволяет, вместо «канона» – специального барабана со спущеной кожей, имитирующего звук настоящей пушки, мы берём просто барабан. Сама музыка многое говорит за себя. Акустика зала – первейшее дело. Хотя каждый оркестр должен иметь собственную акустику. Некий акустический нимб должен светиться над каждым оркестром. Всё-таки сложно каждый день переезжать и приспосабливаться к разным залам. Но внутри нашего оркестра есть своя акустика, и мы стараемся сохранить её.

Опубликовано в газете «Пражский телеграф» №45

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Введите Ваш Комментарий
Введите Ваше Имя