Наталья Горбаневская
Наталья Горбаневская

О демонстрации на Красной площади против оккупации Чехословакии и встрече с Анной Ахматовой, о стыде и чистой совести, о жизни русской парижской эмиграции и отважной лягушке в банке со сливками корреспондент «Пражского Телеграфа» Ондржей Мразек поговорил с Натальей Горбаневской. Поэтесса, переводчица, журналистка и диссидентка приезжала в октябре в Прагу, чтобы представить издание на чешском языке своей книги «Полдень».

Наталья, что заставило Вас 25 августа 1968 года с коляской и маленьким ребёнком выйти на демонстрацию на Красной площади?

Помню, я добиралась до Красной площади трамваем и думала о том, как бы все люди, которые едут в этом трамвае, мне завидовали, если бы знали, куда я еду и зачем.

Но что Вас заставило рисковать своей жизнью, подвергнуть опасности свою семью? Ведь в то время такое мероприятие было практически немыслимым?

Первым человеком, который задал мне этот вопрос, был советский следователь. И я ему ответила: «Я вышла на площадь, чтобы не испытывать перед своим ребёнком чувство стыда». Тогда я ещё кормила сына грудью, так что не могла оставить его дома. Кроме того, меня гнало на улицу чувство, что я просто должна что-то сделать. Конечно, прежде всего, нас всех гнал на площадь стыд.

Стыд за то, что «весь наш народ поддерживает вторжение». По радио, в газетах постоянно подчёркивалось, что весь советский народ восторженно поддерживает «братскую помощь» Чехословакии. И я себе сказала, что мы должны показать, что хотя бы кто-то против. Даже если это пара человек.

Как реагировали прохожие, когда Вы достали транспаранты и флаги Чехословакии?

Мы договорились, что соберёмся ровно в полдень у Лобного места. Мы сели на тротуар, чтобы нас не путали со случайными прохожими. Однако службы буквально тут же на нас набросились. У нас рвали из рук транспаранты и чехословацкие флаги, нас били. Виктору Файнбергу выбили четыре зуба. А потом нас увезли.

Одним из тех восьми храбрых, показавших, что не все люди в СССР согласны с «братской помощью», был Виктор Файнберг…

Да, я чувствовала за него особую ответственность, потому что из Ленинграда в Москву он приехал ко мне. Он сказал, что хочет найти генерала Григоренко, потому что в Ленинграде ему сказали, что москвичи не такие «сумасшедшие», чтобы организовать демонстрацию. «Присоединюсь к нему, и будем вдвоём на демонстрации», – сказал он. Я ему говорю: «Витя, успокойся, генерал Григоренко в Крыму и решает там проблемы крымских татар. А мы в Москве тоже довольно «сумасшедшие». Не бойся, будет демонстрация».

 Была ваша демонстрация единственным протестом против вторжения русских сил в Чехословакию или у вас были «соумышленники»?

Да, у нас были свои «сообщнички», как их называл Виктор Файнберг. И их было больше, чем мы предполагали. Речь не только об открытых протестах. Несколько человек, например, мне писали, что на собрании отказались голосовать за подготовленную резолюцию о поддержке интервенции. Такие собрания проходили на всех предприятиях, во всех организациях. И нужно понимать, что значило не поднять руку, когда от вас этого ждут. Это был серьёзный поступок, который мог повлечь серьёзные последствия. Увольнение с работы – самое незначительное.

Демонстрация изменила Вашу жизнь. Вы лишились свободы, семьи, а после эмиграции родины. Сами себе не говорите порой, что пошли на слишком большие жертвы ради маленькой Чехословакии?

Никогда! Ничего из-за Чехословакии я не лишилась! На площадь меня выгнал стыд. Нашу демонстрацию, по сути, можно назвать немного эгоистичной. Просто мы хотели иметь чистую совесть. Ещё демонстрация принесла нам чистую радость. Как сказал в суде демонстрант Вадим Делоне: «Пять минут свободы на Красной площади стояли годов тюрьмы». Мы сделали это для себя. Более того, я ещё до этого издавала в самиздате «Хронику текущих событий». Это своё дело я считаю намного более значительным.

Подумаешь, выйти один раз на площадь. А вот запустить механизм, который работает в течение пятнадцати лет, то есть после и моего ареста, и ареста следующих редакторов. Писали о репрессиях и сопротивлениях, о судьбах политических заключённых, печатали аннотации самиздатовской литературы – тут я свою заслугу никому не уступлю. Конечно, было понятно, что за это меня рано или поздно арестуют. И я была к этому готова. Единственным, чего я боялась, была психиатрическая тюрьма, «вечная постель», говоря тюремным жаргоном. Но то, чего боялась, то и произошло.

После выписки из психиатрической больницы Вы эмигрировали в Париж? Как Вы справились с потерей родины?

Эмиграция не воспринималась мной так трагически, возможно, благодаря моей врождённой лёгкомысленности. Да, я  готовилась страдать, испытывать ностальгию, о которой пишут все русские эмигранты. Знала, что это необходимо выдержать… Только вот чувство ностальгии испытать не довелось, я была рада, что пережила этот ад психиатрической больницы, живу, и уже ничего мне не угрожает.

Вы с молодых лет писали стихи. Не боялись утратить связь с родным языком, того, что в чужой среде не сможете писать?

 Да, неизбежно в эмиграции язык оказывается под угрозой, а если поэт теряет вдохновение, он может и умереть. Язык сталкивается с чужой речью, и, что ещё хуже, с парализованной, искажённой речью русских эмигрантов. Людям, эмигрировавшим много лет назад, это ещё можно простить, но не тем, кто, только перебравшись на Запад, ещё не выучив новый язык, превратил свою речь в «кальку». Со мной на удивление случилось чудо – как раз в результате погружения в небезопасную «инфицированную» среду мой язык стал богаче, чище, тоньше.

Вы в молодости встречались с Анной Ахматовой, да?

Да, мне посчастливилось с ней увидеться. Помню, я написала два стихотворения и набралась смелости придти с ними к Ахматовой. То, что она меня поддержала, дало мне силу, стремление продолжать писать. Роль Ахматовой не только как гениальной поэтессы, но и как замечательного человека, в моих глазах со временем только растёт.

Откуда Вы берёте вдохновение? Вы, скорее, художник-индивидуалист или Вам необходимо встречаться с другими художниками?

Знаете, наверно, это будет звучать странно, но для вдохновения мне не нужен творческий стиль жизни. Но в то же время, безусловно, я человек творческий во всех отношениях. Например, сын всегда мне говорит, что я варю такие вкусные супы, какие может приготовить только творческий человек.

 Часто ездите в Россию?

Я езжу в Россию с 1992 года. Многие русские эмигранты начали ездить туда и раньше, но я не хотела ехать в СССР, дождалась его распада. Последний раз была в Москве в феврале этого года в связи с изданием моей книги «Мой Милош». Это издание включило в себя мои переводы стихов и статей Чеслава Милоша, а также несколько моих статей и эссе об этом великом поэте.

Публикация этого моего труда – очень значимое для меня событие, которого я долго ждала. Правда, не так долго, как чешского издания «Полдня» – книги о нашей демонстрации и последовавших судебных процессах. Мне ещё лет двадцать назад обещали, что книга выйдет на чешском языке, но всё время не было денег. Честно, я уже и не ожидала. Очень рада, что книга наконец-то вышла.

 В Чехии 17 ноября, к годовщине падения коммунизма, готовится крупная демонстрация. Сегодня люди чувствуют, что им грозит потеря демократии. Думаете, имеет смысл участвовать в демонстрациях?

Всегда имеет смысл выразить своё мнение, критиковать власть. Не знаю, какая политическая ситуация в Чехии. Я никогда никого ни к чему не призывала, всегда говорила: каждый должен решить сам. «Смеешь выйти на площадь», – поёт Александр Галич. Так я понимаю свободу. Знаете сказку о лягушке, которая упала в сливки? Такой выбор сделала и я. Лягушка упорно болтала ногами и сбила из сливок масло. И не утонула.

  Наталья Евгеньевна Горбаневская,

русская поэтесса, переводчица, правозащитник, участница диссидентского движения в СССР

Родилась 26 мая 1936 в Москве.

В 1964 году окончила Ленинградский университет по специальности «технический редактор и переводчик».

Инициатор, автор, редактор и машинистка первого выпуска самиздатовского бюллетеня «Хроника текущих событий».

Участница демонстрации 25 августа 1968 года против введения советских войск в Чехословакию.

Арестована 24 декабря 1969 года. В апреле 1970 года в Институте судебной психиатрии имени Сербского ей был поставлен диагноз «вялотекущая шизофрения» при отсутствии упоминаний в клинической записи судмедэкспертами психопатологических расстройств, обуславливающих необходимость госпитализации. Направлена на принудительное лечение в психиатрическую больницу тюремного типа, где содержалась 2 года и 2 месяца до 22 февраля 1972 года.

Ей посвящена песня «Natalia», написанная в 1973 году Джоан Баэз на стихи Shusha Guppy.

17 декабря 1975 года эмигрировала. Жила в Париже. Работала в редакции журнала «Континент», была внештатным сотрудником радио «Свобода», с начала 1980-х и до 2003 года работала в газете «Русская мысль». С 1999 года состоит в редакции и редколлегии русскоязычного варшавского журнала «Новая Польша», публикуется в нём как автор и как переводчик.

С 2005 года гражданка Польши.

Автор полутора десятков книг стихов; переводчик с польского, чешского, словацкого и французского.

Опубликовано в газете «Пражский телеграф» №47

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Введите Ваш Комментарий
Введите Ваше Имя