Профессор Георгий Тошинский
Профессор Георгий Тошинский

Недавно в Чехию приезжал автор реактора внесённых в книгу Гиннеса самых быстрых в мире ядерных подводных лодок Георгий Ильич Тошинский. В свои 85 лет профессор продолжает активно работать – теперь уже над проектом реактора четвёртого поколения СВБР. В интервью «Пражскому телеграфу» один из самых выдающихся физиков-атомщиков современности рассказал о своей секретной учёбе, жизни в закрытом городе, страхах и идеологии советского прошлого, а также о том, почему не нужно бояться мирного атома.

Георгий Ильич, как Вам удалось стать одним из первых специалистов в области атома?

В Московском энергетическом университете на теплоэнергетическом факультете я обнаружил специальность «теплофизика», где давалось углублённое физико-математическое и инженерное образование. Я выбрал этот институт. В 1947-м году по решению Первого главного управления в нём был образован факультет №9, который должен был готовить специалистов в атомной отрасли.

Был объявлен набор на все курсы – со второго по пятый – на факультет, о котором студенты не знали ничего. Нас собрали в большой аудитории, но так и не сказали ничего конкретного – только то, что учиться будет трудно. Для того чтобы попасть на факультет, нужно было иметь хорошую успеваемость, ещё был очень жёсткий анкетный отбор.

А кем были Ваши родители?

Врачами. Отец заведовал хирургическим отделением первой городской больницы в Пятигорске. Он был хорошим хирургом, в конце жизни стал заниматься сердечной хирургией. А мама была микробиологом, тоже работала в научном институте.

Обычно врачи – это целая династия. Почему Вы не пошли по их стопам?

Меня всегда привлекали устройства разных игрушек, я их часто ломал, чтобы посмотреть, что внутри. Меня и называли «мастер-ломастер». Помню, дома приходилось готовить еду на электрической плитке с нагревательной спиралью, которая через какое-то время перегорала, а новую спираль купить было сложно. Я знал физику, закон Ома, поэтому скручивал эту спираль – и она продолжала работать ещё некоторое время. Поэтому родители уважали мою тягу к технике.

Среди ваших лекторов были известные учёные?

Да, нам читали лекции не вузовские работники, а инженеры и учёные, которые в это время непосредственно занимались атомными разработками – знали то, что должны знать будущие молодые специалисты. Это было очень правильно. Лекции читал Савелий Фейнберг – правая рука Игоря Курчатова. Ядерную физику читал Александр Компанеец.

Атмосфера в университете сильно отличалась от сегодняшней?

У нас была большая целеустремлённость, мы все хотели учиться. У нас не было каких-либо «побочных» занятий, мы почти все получали повышенную стипендию. На этом факультете учились отличники. Играл свою роль сам факт того, что почти все лекции были секретными, нам даже выдавали специальные тетради для конспектов. Мы понимали, что это очень важно для государства, что мы будем участвовать в серьёзном деле.

Перед защитой диплома трёх студентов нашей группы, включая меня, направили в лабораторию МВД СССР, отвели к Александру Лейпунскому. Визит был организован со всей таинственностью. По телефону нам сказали: «Подходите к памятнику на площадь Маяковского, в 10 часов утра вас будет ждать машина «Победа» с номером таким-то». Ехали долго-долго по лесам, потом шлагбаум, потом колючая проволока, мы предъявили справки, что мы допущены к секретной работе, нам выдали пропуска и отвели в кабинет Лейпунского.

Нас сразу поразила его простота в общения. Мы знали, что он крупный учёный-ядерщик, в учебниках много о нём писали. А он первым протянул руку и представился. Мы были первыми специалистами, которые умели рассчитывать реактор. И он нам поручил выполнить теплогидравлический расчёт быстрого реактора. Вообще замечу, что все мои одногруппники стали докторами наук, очень видными людьми в атомной энергетике.

Расскажите, пожалуйста, о Вашей жизни в закрытом городе Обнинске.

Обнинск – это колючая проволока, зона, ограждения, военная охрана, институт и несколько домов. Когда я приехал, в институте работало 50 русских специалистов, работали и немецкие специалисты, приехавшие по контракту. Им разрешалось за эту зону заезжать, но только в сопровождении сотрудника МВД.

Сколько людей жило в Обнинске?

Когда я туда приехал, человек 100. Тогда это, кстати, не был Обнинск. Это был посёлок в несколько домов, который не имел названия, почтовый адрес был условный Малоярославецкая 1. Начиная с 1952-го года он стал интенсивно расти, в 56-м получил статус города, название Обнинск, а потом стал развиваться как город Калужской области. Вначале в нём был один институт, сейчас – 11 или 12 институтов разного профиля.

Когда его открыли?

В 1953-м или 1954-м вся колючая проволока была снята, но институт, конечно, остался под охраной.

Когда Вы работали в Обнинске, Вы могли выезжать?

Ограничений на выезд из Обнинска в другие города Советского Союза не было.

Чем Вы там занимались в свободное время?

Мы все занимались разными видами спорта. Зимой выпадал снег – и ехать никуда не было нужно: вышел из подъезда, встал на лыжи, через пять минут ты в лесу. Летом была волейбольная площадка, теннисные корты, гимнастические залы. Довольно часто мы, театралы, ездили в Москву. И много читали, очень много. Не только классику, но и толстые журналы, которые тогда стали издаваться. Жизнь была очень идеологизирована, поэтому для нас всех было потрясением, когда человек, который был на вершине власти, вдруг оказывался шпионом, бандитом.

Что Вы имеете в виду?

Первое потрясение – арест Лаврентия Берии в июле 53-го, это был первый человек после Сталина.

Как Вы к нему относились?

Боялись. С МВД и Берией, прежде всего, связан страх. Потом мы узнали, что Берия был куратором атомного проекта. Без него не было бы атомной бомбы. По крайней мере, она бы появилась намного позднее. И все, кто с ним работал, очень положительно отзывались о нём как об организаторе, который зря никого не наказывал и защищал, когда надо было защищать. Если Игорь Курчатов («отец» советской атомной бомбы, основатель Института атомной энергии – прим. ред.) говорил, что человек нужен для дела, то всё! Слово Курчатова для Берии было законом, Курчатов имел прямой выход на Сталина.

А Вы лично встречались с Курчатовым?

Видел его в Институте атомной энергии, где он был директором. Он всегда ходил с двумя охранниками, они и жили в его доме до самой смерти, народ называл их «духами», которые всегда его сопровождали.

Ему реально что-то угрожало?

Думаю, нет. Но это была профилактическая мера, ведь Холодная война уже была в разгаре. Америка из союзника превратилась в самого главного противника. Существовал план атомной бомбардировки Советского Союза, поэтому атомная бомба создавалась в рекордные сроки, несмотря ни на что. С другой стороны, это почерк наших чекистов – контролировать, чтобы человек не сбежал за границу.

Как Вы и Ваши коллеги воспринимали работу в военном секторе?

Это был предмет гордости. Всё время над нами висел Дамоклов меч – вероятность нападения на Советский Союз, и надо было иметь оружие, которое бы сдерживало неприятельскую сторону. Атомное бомба – это, прежде всего, оружие сдерживания, подводные лодки – это средство доставки оружия.

Вы не боялись работать с радиацией, радиоактивными веществами?

Люди боятся неизвестного, а если известна опасность и то, как предотвратить её, то чего бояться? Надо соблюдать определённые правила. Вы не полезете в розетку, зная, что там напряжение, без резиновых перчаток?! То же самое с радиацией. Моя работа началась с расчётов радиационной защиты, то есть я знал, что такое излучение и какие существуют способы защиты от него. В любой профессиональной деятельности свои опасности. На самом деле атомная энергия – далеко не самый опасный вид технологий, хотя люди так думают.

Просто радиации не видно…

Не видно! Запаха нет, цвета нет, органы чувств не воспринимают. Люди знают, что она может воздействовать на будущее поколение через гены. И это панически действует на них. Хотя у нас нормы гораздо жёстче, чем требуется для сохранения здоровья людей – и от этого на самом деле даже большой вред для отрасли.

Потому что тратятся деньги без пользы, а они могли принести пользу здоровью в других областях. Доходит до того, что у нас на атомных станциях очень низкий допустимый радиационный фон, почти на уровне природного. В то же время есть посёлки, где он в 100 раз больше, – в Бразилии, в Мексике. И там люди живут и не болеют. Долгожители есть в горах, где космическое излучение.

Сколько времени Вы прожили в Обнинске?

Я приехал в 1951-м году и живу там и сегодня.

Это уже нормальный город? Сколько сейчас там жителей?

Да. По-моему, около 110 тысяч.

У Вас никогда не возникало желания уехать за границу?

Нет. У меня была очень интересная работа по разработке подводных лодок. Я считаю, мне в жизни очень повезло – я, как говорится, вовремя родился, попал в институт как раз в то время, когда только-только начала развиваться атомная отрасль, я стоял у её истоков. Лучшие годы моей жизни были отданы созданию реакторов для атомных подводных лодок.

Когда начались трудные 90-е годы, я и мои коллеги стали думать, нельзя ли найти технологию для гражданской энергетики, так постепенно родился проект СВБР (свинцово-висмутовых быстрых реакторов), которым я сейчас занимаюсь. Я уже как бы проживаю «вторую жизнь», первая – военные реакторы, вторая – вот эта. Очень хочется довести проект до конца. Рад, что всё больше людей не только в России, но и за рубежом, начинают понимать привлекательность этой технологии.

Продолжение интервью читайте в следующем номере ПТ.

Опубликовано в газете «Пражский телеграф» №37

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Введите Ваш Комментарий
Введите Ваше Имя