Скотт Паразински
Скотт Паразински

Известный американский космонавт Скотт Паразински в конце лета побывал в Праге. Он приехал по приглашению Чешского космического агентства и принял участие во встречах с общественностью. Участнику пяти полётов Шаттла и семи выходов в открытый космос есть, чем поделиться с людьми, он охотно рассказывает о своём богатом опыте достижения целей и преодоления трудностей. На встрече со Скоттом Паразинским побывала редактор «Пражского телеграфа» Ирина Кудимова.

Вы наверняка, как и все мальчишки, хотели быть космонавтом с малых лет?

Может, больше, чем другие, потому что моё детство было связано с космосом. Мои родители меня, ещё не ходившего в школу мальчика, сфотографировали возле здания НАСА (Национальное Аэрокосмическое Агентство) с игрушечным ракетопланом в руках и с полным восторгом в глазах. Но мой интерес подкреплялся ещё и тем, что мой отец был одним из инженеров, которые работали над проектом «Союз-Аполлон». Я рос среди людей, которые посвятили свою жизнь науке и исследованиям космоса.

В таком случае может показаться, что Вы прошли путь к мечте без препятствий?

После школы я занимался биологическими науками в Стенфордском университете. А после окончания медицинского отделения Стенфордского университета работал врачом в женском госпитале при Гарвардской медицинской школе. Только потом начал работать в исследовательском центре НАСА. Не могу сказать, что всё мне доставалось легко. Я шёл к этому через свои исследовательские работы. Если человек к чему-то стремится, он всегда затрачивает массу усилий на достижение цели. Ведь, кроме знаний, нужна была постоянная физическая подготовка. После того, как я прошёл отбор в отряд астронавтов, тренировки продолжались почти два года. Не будь этого, никто бы меня не утвердил. Я много читал о Юрии Гагарине, о том, как он достиг своей мечты.

И у американских детей он был кумиром?

Ну, конечно. Это же был первый человек, который полетел в космос, его знали все люди Земли. Но ещё одним человеком, по книгам которого я учился, был Жак-Ив Кусто. Он исследовал морские глубины, что мне казалось безумно интересным. Мы были мало знакомы, но я отважился его однажды пригласить в день моего полёта на проводы на космодром. И он действительно приехал. Дал мне свою красную шапку, которая является его визитной карточкой, с просьбой свозить её в космос.

Вы никогда не испытывали страх перед полётом?

У меня, как и у многих моих друзей, был очень тяжёлый момент, связанный с трагедией «Челленджера» в 1986 году. Мы тогда наблюдали за стартом ракеты у экранов, потому что всех ребят мы очень хорошо знали. И когда Шаттл распался на глазах у зрителей, это был самый настоящий ужас. К тому же мы знали, что космонавты в верхней части остались живы. Но только до того момента, пока ракета не разобьётся о воду, падая с 20-километровой высоты. Это была страшная трагедия, мы потеряли друзей, страх тогда испытывали все, кто видел эти кадры. А потом наступил такой рубеж, когда нужно было решить: нужно готовиться дальше или безопасней сдаться? И многие из нас, признаваясь друг другу в этих раздумьях, пришли к тому, что наши погибшие друзья хотели бы, чтобы мы продолжали работу. И в память о них тоже.

Вас наверняка готовили таким образом, что разбирались все детали, все возможные промахи, так, что Вас уже нечем было удивить на практике?

Нас готовили, учитывая всё, что можно предположить: перегрузки, поломки, непредвиденные обстоятельства, мы смотрим фильмы, слушали подробные рассказы тех, кто уже был в космосе, их советы. После того, как включается главный мотор, это первое испытание. Кажется, что тело не выдержит такого давления, и дышать начинаешь, когда вспоминаешь, что нас и этому учили. А потом, когда мотор выключен, и вы расстёгиваете ремни, то, что вы видите – это синяя планета под вами и чёрный бесконечный космос. Я не могу это, к сожалению, описать, мне не хватает слов, просто скажу, что вы становитесь другим человеком за первые несколько минут. Об этом можно бесконечно рассказывать, но видеть самому – совсем другое дело.

Так можно проводить всё время у иллюминатора, любуясь горными хребтами, морями и материками. А как же работа?

Я, в общей сложности, был на орбите 75 дней. Перед каждым полётом получал определённое задание, план исследований, как и каждый член экипажа. На первых этапах я занимался проблемой обезвоживания человеческого организма в космосе. Или, что было для меня огромной честью, – полёт в 1998 году с сенатором Джоном Гленном. Это первый американский космонавт, который полетел в космос во второй раз после интервала в 36 лет.

Я как врач должен был наблюдать за тем, как он себя чувствует, как двигается, как питается, как на него воздействует невесомость. В общем, брал целиком на себя всю ответственность за его состояние, поскольку ему на момент полёта было 77 лет. Он был очень отзывчив на мои просьбы, посмеивался иногда над опекой. При этом всех нас научил относиться к нему, как к члену экипажа, и если мы обращались к нему на «Вы» или «господин сенатор», то просто не реагировал. В свои годы он был полон энергии, подвижен, рассказывал нам о различиях полёта в 1962 году от нашего.

Вы побывали и на станции «Мир». Можете назвать какие-то отличия от международной станции ISS?

Я был поражён станцией «Мир», потому что понимал, что она была сделана в советскую эпоху, и какой на то время это был рывок в развитии космонавтики. Единственная проблема для меня была в том, что я был слишком высокий для этой станции. У меня даже потом появилось прозвище: «слишком высокий Паразинский». Поэтому я был снят с программы из-за своего роста.

Как Вам запомнился выход в открытый космос?

Сами выходы – это обычная работа, перед этим нас одевают в скафандры, это продолжается около часа, потом столько же времени всё снимается, и в космосе мы находились около семи часов.

За такое продолжительное время можно и проголодаться…

В скафандрах предусмотрены трубочки, через которые, наклонив голову, можно напиться из сосуда, который тоже находится внутри. Раньше была возможность и перекусить, но после того, как крошки от еды разлетались по стеклу и размазывались, что затрудняло потом обзор, это отменили. Но выдержать можно. Правда, есть ещё такая пикантная подробность: согласно инструкции мы обязаны надевать памперсы.

Вам ведь приходилось в космосе ремонтировать корпус международной космической станции. Как Вы с этим справились?

Это было в 2007, когда произошло повреждение солнечной батареи. Я соединил разорванные участки батареи с помощью скоб. Мне помогали мои товарищи, которые находились на платформе станции, откуда руководили действиями.

Человеку, летавшему в космос, наверняка задают вопросы о том, верит ли он во внеземные цивилизации?

Такие вопросы задают преимущественно дети и молодые люди. Мне кажется, что взрослые стесняются показаться несерьёзными.

Конечно, это не очень удобно: Вы же не пишете фантастические книги, Вы видели космос, летали туда с научными целями.

Но ведь я и сам себе задаю такой вопрос. Я не видел всё, но то, что сегодня каждый день открывают новые и новые планеты во Вселенной, приводит меня к мнению, что не должны мы быть во Вселенной одни.

Почему Вы решили подняться на Эверест?

Я помню, мне однажды удалось сделать на орбите потрясающую фотографию Эвереста. Мне кажется, ничего более прекрасного я не видел. Тогда и появилась мысль подняться на эту вершину. Первый мой подъём прервался из-за проблем с позвоночником. При подъёме меня мучила страшная боль, я ложился на снег, чтобы её притупить. Потом мне сделали операцию, и я снова начал готовиться к взятию Эвереста. Во второй раз это удалось. И то, что я увидел сверху, заставило забыть все испытания и трудности. Это было настоящее счастье. Подъём на Эверест – самое тяжёлое испытание, которое у меня случилось в жизни.

У Вас фамилия славянская?

Польская. Мои предки приехали в Америку в начале 20 столетия.

Опубликовано в газете «Пражский телеграф» №35/328

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Введите Ваш Комментарий
Введите Ваше Имя