Владимир Карабанов
Владимир Карабанов

В августе 2015 г. город Ческе Будейовице впервые увидел мюзикл проекта Nuckids, который в этом году назывался «Спроси у Резерфорда». Сам проект реализуется при поддержке  Государственной корпорации по атомной энергии «Росатом». В год 70-летия российской атомной отрасли выбор тематики был особо ответственным. Создатели мюзикла решили посвятить спектакль детству великого русского и советского физика Игоря Курчатова.

Реальные исторические события на сцене чередовались с вымыслом, дети из семи стран исполняли виртуозные сценические номера, пели, танцевали, заводя зал. «Я не очень хорошо понимаю русский, да и мюзиклы не люблю, но то, я увидел на сцене было просто феноменальным», — не скрывает восторга 18-летний житель Ческих Будейовиц Мартин. Особенно его восхищает то, что дети разучили и поставили спектакль всего за три недели. 

Режиссёр спектакля Владимир Карабанов – не новичок на театральной сцене. Он ставил спектакли, снимал фильмы. И его можно назвать отчаянным экспериментатором, потому что три недели на постановку мюзикла, тем более с детьми – это не просто мало. Это отчаянно мало. 

Шеф-редактор ПТ Наталья Судленкова поговорила с Владимиром Карабановым о специфике детского мюзикла, исторических параллелях с детством Игоря Курчатова и пути за мечтой. 

Владимир, самый нетривиальный и сложный проект под Вашим руководством – это ежегодный мюзикл Nuckids. В этом году, когда отмечается 70-летие атомной отрасли России, нельзя было не вспомнить про Игоря Курчатова. Показанная в мюзикле «Спроси у Резерфорда» история – это реальная история детства великого советского и русского физика? Кто придумал такое неожиданное решение? 

Мы с Сергеем Новиковым, руководителем Департамента коммуникаций «Росатом»,  вышли на эту историю, когда подбирали тему для мюзикла этого года. Задача  нам показалась самой сложной, даже самой неосуществимой, поэтому самой интересной. Хотел ли Курчатов сбежать к Резерфорду? Вполне допускаю.

В мюзикле очень много достоверных исторических событий: банда воров-попрыгунчики, первое управляемое вхождение самолёта в штопор…

Мы компоновали эти факты, чтобы показать эпоху. Родители Игоря Курчатова переехали в Симферополь, чтобы дать детям образование и дочку старшую как-то подлечить. Девочку спасти не удалось, она умерла через год после того, как они переехали в Крым. Двумя мальчикам родители пытались дать самое хорошее образование. Они жили достаточно бедно, мы знаем, что отец их брал с собой в путешествия, знаем, что их манило море, знаем, что Игорь Курчатов увлекался с детства физикой. Но больше, собственно говоря, о его детстве мы не знаем ничего. Поэтому мы сделали допущение: вот ребёнок, у которого есть мечта. И эта мечта настолько сильная, что она его ведёт, как ему кажется, по кратчайшему пути. А канва для этой главной идеи – реализации мечты – подлинные исторические события.

В мюзикле маленький Игорь Курчатов пытается уплыть на встречу с физиком Резерфордом в Англию в паровом котле корабля. Такие случае тоже бывали? 

Да, причём бывали случаи, когда дети в этих паровых котлах задыхались. Матросы тогда сами часто брали детей-беспризорников на борт, потому что строение самого парового котла такое, что только ребёнок может в него пролезть и почистить его.  В 1916 году был реальный случай, когда мальчик полез драить котёл,  уснул в нём, а моряки этот котёл закрыли, пошли на обед, а потом включили пар, и ребёнок там сварился заживо. Мы поднимали исторические хроники и искали происходившие в Крыму события, которые могли бы вписаться в  тематику нашего мюзикла.

Первый управляемый «штопор» самолёта, например? 

Да, русский лётчик Арцеулов первым сознательно ввёл самолёт в штопор.  Кстати, он был внуком художника Айвазовского, да и сам рисовал всю жизнь. И это тоже человек, у которого была мечта. Все считали, что выйти из штопора невозможно, но он знал, что один француз, которого подбили в бою, смог это сделать.  И он рассчитал, доказал теоретически, что это возможно, а потом сделал на практике.

Кому ни рассказываешь про проект Nuckids, про то, что впервые собравшиеся вместе дети за три недели разучивают и ставят полновесный  полуторачасовой мюзикл с песнями и танцами, все ахают и охают. Такое впечатление, что они сутками его учат, без сна и отдыха.

Недоверие – это обычная реакция. Сергей Новиков недавно вспоминал, что когда он начинал представлять этот проект, рассказывал, что за три недели дети должны разучить мюзикл, то все профессионалы, режиссёры крутили пальцем  у виска и говорили: «Это невозможно» и отказывались участвовать в этом. Но оказалось, что это возможно.

Все режиссёры говорили, что это невозможно, а Вы считали, что это возможно, или просто решили попробовать?

Для меня это был вызов. И я был уверен в тех людях, с которыми работал и работаю сегодня. В 2013 г. композитором был мой друг Григорий Немировский, у нас необыкновенный хореограф-постановщик Максим Недолечко, вся команда, которая работает над проектом – профессионалы высочайшего уровня. Кстати, мне кажется, что взрослые вряд ли бы за три недели справились. А дети из-за того, что они не знают, что это невозможно, просто разучивают мюзикл и ставят его.  Бывает, что перед первым выступлением мы даже не успеваем сделать генеральный прогон. Но дети всё помнят, всё делают, каким-то таким чудом они от начала до конца держат спектакль, всё у них чётко и удивительным образом получается.

А со взрослыми были попытки такое сделать?

У меня нет опыта такого полуторачасового мюзикла со взрослыми. У детей всё на самом деле очень сложно. И у Максима хореография очень интересная, своеобразная, у него свой собственный стиль. И он отталкивается от возможностей детей, от их органики: одному здесь надо присесть, другому нужно круг нарезать по сцене, третьему засмеяться, четвёртому в этом месте нужно серьёзности добавить.

Дети – создания внутренне свободные, они не чувствуют преград. Кстати о свободе. Сейчас нередко говорят о том, что подлинные произведения искусства создавались, как это ни удивительно, в условиях тоталитаризма. А когда пришла свобода, всё будто измельчало… Вы согласны с этим?

Думаю, что не в свободе дело, просто этап такой в истории мировой, даже если этот этап длится двадцать-тридцать лет. В своё время в России произошла серьёзная смена психологии, мышления. Мне кажется, что я лишь последние лет семь чувствую себя как-то гармонично.

А до этого?

А до этого у меня было такое впечатление, что у меня выбита почва из-под ног.

А чего не хватало? Для того, чтобы чувствовать почву под ногами…

Какие-то вещи, явления я не мог внутри себя состыковывать. Детство прошло в Советском Союзе. Там были ориентиры понятные, какие-то истины прописные. А потом всё превратилось на какой-то период в рынок. Просто в один большой Черкизовский рынок. Мы уезжали работать в Египет из совершено бандитского  на то время Киева, причём это касалось всех срезов общества, включая камерный оркестр и консерваторию…

А что произошло потом? Что произошло за эти семь лет? 

Время поменялось. Даже по кино это понятно. Раньше на духовные темы не принято было разговаривать, ты притчами что-то рассказывал. Сейчас это уже начинает опять быть востребованным. Уже, наверное, этого людям хочется. Хотя, мне кажется, в моём случае это был такой обоюдный процесс. И время как-то меняется, и я тоже.

У русского театра в современном мире есть своё лицо? Или он будет вынужден заимствовать у западных театров какие-то решения? 

Это как в языке. Когда я учился ещё в 2000-м году и пришёл в кино из музыки, для меня всё было в новинку, раньше я как зритель кино смотрел. У каждого жанра есть свой язык. Режиссёры хорошие имеют свой язык. Поэтому ты сам в это плавание, конечно, можешь пуститься, но ты всё равно должен знать контекст, в котором хочешь высказаться. Мне кажется, что любой уважающий себя режиссёр старается посмотреть всё лучшее, что в мире кино происходит с пользой, и взять для себя то, что ему необходимо. Это естественный процесс,  ты как подмастерье сначала моешь кисти у мастеров, потом начинаешь создавать своё. Первая симфония у Брамса это как симфония Бетховена, первый Рахманинов — как Шопен.

Если первый Брамс как Бетховен, а первый Рахманинов как Шопен, то первый Карабанов —  он как кто? 

Мне трудно сказать.

Есть какой-то гуру, которому хочется соответствовать, хочется сделать что-то и сказать: «Это, в общем, не хуже, чем у него»?

Пожалуй, такого нет.

А что есть? 

Просто есть какие-то предпочтения в кино или в театральном мире. Они в итоге складываются в такой большой паззл, где можно найти элементы разных языков и разных режиссёров.

Фото: publicatom.ru

Опубликовано в газете «Пражский телеграф» №34/327

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Введите Ваш Комментарий
Введите Ваше Имя