forum

Оставайтесь с нами на связи

FacebookTwitterRSS

Андрей Кураев: «Наша Церковь – молодая. Учимся, ошибаемся, падаем»

Андрей Кураев: «Наша Церковь – молодая. Учимся, ошибаемся, падаем»

Андрей Кураев: «Наша Церковь – молодая. Учимся, ошибаемся, падаем»

Андрей Вячеславович Кураев родился в Москве 15 февраля 1963 года, часть детских лет провёл в Праге, где работали его родители. 12 ноября российский религиозный и общественный деятель, протодиакон Русской православной церкви, клирик храма Архангела Михаила в Тропарёве (Москва); писатель, богослов, философ выступал в Российском центре науки и культуры в Праге на тему «Православие в современном мире». Наш корреспондент Татьяна Малькова побеседовала с о. Андреем после его выступления.

Окончание. Начало в №46(390).

Какой должна быть современная Церковь, как должны строиться, на Ваш взгляд, отношения Церкви и государства? Не кажется ли Вам, что сейчас Церковь и государство слишком сблизились?

К сожалению, у нас в Церкви нет дискуссионной площадки, где была бы попытка объяснить, какие у нас приоритеты, цели, маршрут движения. Если же брать только тему сближения с государством, тут возникает вопрос: насколько этого желает государство. Пока лично у патриарха позитивный рейтинг и его близость с президентом помогает укреплять авторитет и власть президента, тут всё понятно. А если рейтинг патриарха начнёт падать, то в этом случае однажды и кремлевские аналитики придут к мысли, что тесная демонстрация близких отношений скорее создаёт проблему для первого лица в государстве, чем помогает ему, тогда возможны совсем другие мысли.

Я лично считаю, что очень странная вещь произошла 4 ноября на открытии памятника князю Владимиру. Патриарх в присутствии президента России заявил, что князь Владимир мог бы свои христианские взгляды сделать личными, но он ответственно положил их в основу своей государственной политики. И перед этим была ещё мысль  о том, что сегодня распространена «квазирелигия современности» — учение об относительности истины, а на самом деле истина одна и она абсолютна, именно её князь Владимир и избрал и т.д. Видите ли, я это перевожу с высокого богословского языка на обычный политический так: Владимир Владимирович, мало ходить в храм по праздникам на Рождество и Пасху, а надо государственные усилия употреблять для насаждения православия подобно князю Владимиру, который сказал: кто не придёт завтра на реку креститься, будем мне врагом! Это очень серьёзный призыв. Более того, если истина одна и ей нужно руководствоваться, тогда нужен посредник в лице патриарха между абсолютной истиной и правителем, который переведёт волю Божию на язык политики. А это, по сути, откровенная претензия на влияние на государственную политику, на политику президента.

Какую же задачу Вы видите перед Церковью в наше время?

Я убеждён, что для нашей Церкви самая главная задача в XXI веке – стать народной, не становясь государственной. Убедить людей, но без административного ресурса.

После всего сказанного, напрашивается вопрос: а каково это — быть христианином, причём активным христианином, миссионером в современном обществе?

Надо честно сказать, что христианином сегодня в определённом смысле быть тяжелее, чем в апостольские времена. Проповедником, по крайней мере. У апостолов было единство сущности и существования. Когда они говорили с людьми, можно было сказать: «Это апостол Павел, то есть христианин». Или: «Это христианин, то есть апостол Павел». Это то, что потом было утрачено, и веками увеличивался разрыв между тем, чему мы, попы, учим, и тем, как мы сами живём. А у апостолов этого разрыва ещё не было, и поэтому было легче. А сегодня уже любой человек знает кучу вещей отчасти мифологизированных, отчасти преувеличенных, но тем не менее во многом реальных и неприятных вещей, которые были в истории Церкви или есть в её современной жизни. И поэтому часто приходится из «минуса» вытаскивать отношение к Церкви, к её истории, к её деятельности.

XXI век только начинается, а история Церкви началась давно. Соответственно, у Церкви есть своя история болезни. Главная проблема сегодня — это не секты и не католичество, главная проблема — это культура диалога, начиная с приходского уровня и заканчивая отношениями православных патриархов между собой. То есть, возвращусь к уже высказанной мысли, надо учиться быть философами: людьми, которые умеют вести диалог, обосновывают, отстаивают свою позицию, честно, непредвзято, без адресации к полиции, к императору, без ведения закулисных интриг. Вот этому умению нам предстоит заново учиться после того, как мы вышли из периодов: а) имперского, б) периода гонений. Так что в этом смысле наша Церковь очень молодая, Церковь-подросток. Нам всего двадцать лет. Учимся, ошибаемся, падаем. Всё ещё только начинается.

Как Вы относитесь к строительству новых  храмов в российских городах, которое сейчас стало фактически массовым?

 В историческом центре Москвы много храмов, которые стоят безлюдными, но москвичи там уже не живут, как и вообще в европейских городах в центре люди не живут. Там находятся отели, офисы, гуляют туристы. Москвичи живут на окраинах, где с советских времен никаких храмов не было, а храмы должны быть там, где живут люди, как и детские сады должны быть там, где живут люди.

Расскажите о Вашем храме

Храм Архангела Михаила в Тропарёво, где я служу, все знают и минимум раз в году видят на экранах телевизоров. Обычно это происходит 31 декабря, когда в финале фильма «Ирония судьбы, или С легким паром!» персонаж Андрея Мягкова под декламацию стихов «С любимыми не расставайтесь» идет в метель мимо красного храма с пятью главками, тогда ещё не действующего. Это памятник культуры и архитектуры XVII века, рядом с которым нельзя ничего строить, но мы совершили преступление и построили рядом небольшой новый храм, который мы называем детским. Дело в том, что по утрам в воскресенье приходит так много детей, что они в храме просто не помещаются: храм строился как сельский, а теперь стал  храмом огромного города, вокруг которого живут сотни тысяч прихожан. Очередь к причастию стоит в непогоду хвостом вокруг храма, особенно детская очередь, поэтому для того, чтобы детей причащать, отдельно построили специальную пристройку, хотя там нет отопления, но хотя бы есть крыша над малышами.

На самом деле, нужны храмы в шаговой доступности, и даже больше, чем строится сейчас. Тяжело ездить в центр города пожилым людям, семьям с колясками, да и психологически тяжело тем, кто всю трудовую неделю ездил с окраины в город, ехать туда и в воскресный день. Но есть и другой, очень важный момент. Лет десять назад на одной из конференций я услышал слова тогда еще митрополита Кирилла, от которых у меня в душе райские птицы запели, о том, что эпоха строительства огромных кафедральных соборов пришла к концу, но, к сожалению, он продолжил: надо строить множество маленьких храмов в шаговой доступности. Я боюсь, что сегодня в нашей церковной жизни мы отвлекаемся на замечательные тактические задачи, упуская из виду стратегическую перспективу. Если бы существующие ресурсы и связи употребить на диалог с людьми, а не с кирпичами, это, мне кажется, принесло бы в итоге большую пользу. Обрати людей, а потом эти люди, как муравьи, кирпичики принесут, и храм сам собой получится. Но сначала надо обратиться к людям.

 Известно, что в 2008 году Вы совместно с Юрием Шевчуком и другими рок-музыкантами  объехали практически всю Украину в рамках миссионерского рок-тура, приуроченного к празднованию 1020-летия Крещения Руси. Сейчас события в этой стране находятся под пристальным вниманием европейской общественности. В чем, на Ваш взгляд, причины сложившейся в Украине ситуации?

Причин на самом деле очень много, и далеко не все из них попадают в мой кругозор. Среди причин есть очень странные, в том числе деятельность австро-венгерского генерального штаба еще в XIX веке. В то время у Австро-Венгрии главным оппонентом на Балканах была Российская империя. Но австрийцы действовали несколько умнее, в частности, для галичан они создавали свои шрифты, свой язык, активно продвигали идею о том, что «вы другие», вливали деньги. Искусственно изобрести нацию нельзя, но создать тепличные условия, чтобы прорастали именно эти ростки и эти саженцы были потом пересажены, можно. Конечно, это не главный фактор, более того, я не знаю, насколько он сработал, но упускать его из виду тоже не стоит.

Ещё пять лет назад я не стеснялся и в самой Украине говорить: «Ребята, вас не существует». Не существует по одной простой причине: не может быть единой гражданской нации, если внутри неё есть разные оценки ключевых событий своей истории, когда половина населения страны считает воссоединение с Россией замечательным успехом, а другие — трагедией. Это означает, что не существует общей национальной памяти. В России аналогичная проблема, но мы это честно знаем о себе и поэтому у нас федеральное государство. То есть мы понимаем, что в стране живут разные люди, разные этносы, существует разная национальная память, и поэтому мы должны быть терпимы друг к другу. И понимать, что прошлое может оцениваться по-разному, но сегодня у нас единый федеральный бюджет, одна газовая труба, один телеящик. Украина упорно отказывается признать эту правду о себе самой, и что это разнообразие — это богатство, а не проблема и не беда. Вот, например, Закарпатская Русь, где живут русины, оказалась в составе Украины и Советского Союза только после Второй мировой войны. Мне русины в Ужгороде говорили: «Москва для нас не мать, но и Киев нам не отец».

Когда в 2008 году я проехал по всей Украине, мне было очень интересно обратить внимание,  где проходит граница чая и кофе на евразийском континенте в зависимости от того, каким напитком меня угощали на встречах. Оказалось, что она проходит в Украине в районе Каменец–Подольска, даже Винница ещё чайная, а Львов — это уже точно кофе, а это значит, что это условная Австро-Венгрия или Польша.

Что это может означать?

Полесье — это уже совершенно другой мир, другая конфессия: там не униаты, а православные, но относящиеся к автокефальной церкви. Удивительное место Волынь, где у меня было ощущение, что я попал на родину, так там легко дышится и душа поёт. Потом я узнал, что там находится речка Русь, которую некоторые считают местом этногенеза русского народа. А это и есть как раз бандеровская область, УПА. Третий регион — это полтавско–гоголевская Украина, Малороссия как таковая. Четвертый —Киев, вполне себе до сих пор русскоязычный город. Затем Харьков–Белгород и та часть по другую сторону Днепра, которая была заселена в XVII–XVIII веках. И собственно Новороссия и Крым — это уже XVIII век, времена Потёмкина, регион с совсем другой исторической памятью.

Таким образом, есть шесть Украин, довольно разных. С разными конфессиональными акцентами, разной исторической памятью, разными идентичностями. Нужно осознать эту сложность и разрешить её. Поэтому я убежден, что ситуация на Донбассе это, прежде всего, гражданский конфликт, а не какое-то внешнее вторжение, оккупация и так далее, но для того, чтобы решить проблему, надо признать её существование.

Сегодня практически всё это в прошлом. С 2014 года там формируется некая новая идентичность, причём, к моему сожалению, на негативной основе, на базе отторжения России. Поэтому я еще в 2014 году говорил: как русский националист полагаю, что это плохая арифметика — приобрести Крым, потеряв всю Украину.

Опубликовано в газете «Пражский телеграф» №47/391

 

Похожие статьи

Один одзыв для Андрей Кураев: «Наша Церковь – молодая. Учимся, ошибаемся, падаем»

  1. Маркетолог Ответить

    18.02.2017 at 10:45 дп

    Спасибо, отче, за интервью!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *