Лариса Дашкова родилась в Перми. Закончила Пермский университет (факультет филологии и романо-германских языков), затем училась в Ленинградской театральной академии на Моховой (факультет сценографии). С 1980 года живёт и трудится в Праге, занимаясь преимущественно книжной графикой. В течение 20 лет работала главным художественным редактором издательства «Наше войско». На её счету десять «взрослых» романов и три книги для детей (иллюстрации, перевод). Значительными тематическими циклами картин в своём творчестве Л.Дашкова считает «Магическую Прагу» и «Чехию Марины Цветаевой». Стихи и прозу пишет нерегулярно, считая себя прежде всего художником.


ИЗ ЦИКЛА «Четырнадцать историй о любви»

Песня первой любви

Я сижу на коленях у мамы и слушаю музыку. Музыка льётся из репродуктора, что стоит в столовой на подоконнике. Подоконники у нас широкие, летом можно на них сидеть, свесив ноги во двор (хотя мама не разрешает). Наш репродуктор старый, собственно, это просто остов радио, который у нас оказался не знаю как. Мамин брат дядя Коля его обрамил с обеих сторон дощечками, вырезанными лобзиком, и теперь он самый красивый. Музыка, которую я слушаю, — это песня. Её поёт незнакомый мальчик на чужом языке. Я чувствую, что он, наверное, итальянский (это мне сказала и мама), но по какому-то наитию я уже знаю, что он итальянский, потому что никакая другая музыка не может быть так щемяща. Я погружаюсь в его итальянскую душу, я так это пронизывающе чувствую, я знаю, что это – любовь, и ничто не может с этим сравниться: ни сладкие рогульки из слоёного теста, которые мама печёт по праздникам, ни новые туфли, что дядя Коля мне привёз из своей последней командировки. Мама его благодарила, а я не могла вымолвить ни слова: они были с глупой пуговицей вокруг щиколотки, мне было стыдно в них появиться на улице…

Я хожу по асфальту вокруг своего дома в новых туфлях. Дом наш большой, из четырёх этажей, здесь таких даже несколько. На улице холодно, и я начинаю представлять Италию: там, наверное, так же накрапывает дождь, ветер приносит снежинки, из какого-то окна доносятся крик женщины и плач ребёнка… Для меня этот мой мир самый прекрасный, я не знаю ничего лучшего, меня здесь любят. Я хожу по улице и всё напеваю мелодию, которую только что слышала: «Вернись в Сорренто». Это слова из незнакомого мира, мира непонятного и сурового. Я вижу узкие улицы далёкого города, где мальчику холодно, вижу убогие кварталы и голодные глаза детей. Я хочу взять этого мальчика к себе, одарить любовью, ведь там у них не может быть все так счастливо, как у нас. Ведь разве он мог бы иначе петь так жалостливо своё «Вернись в Сорренто», ему плохо, он бедный, а я богатая. На мне новое демисезонное пальто, его рукава длинны, мне его купили на вырост, но мне это приятно: рукава скрывают замерзающие руки.

Как хорошо, что ты есть, мальчик из Италии! Я подарю тебе всё моё богатство: и весёлого паяца из тряпочек, и малю-ю-ю-юсенькую овечку, которую я взяла из одного дома (о нет, не украла! – разве может кто-то другой полюбить эту овечку больше, чем я?!) А еще у меня есть кукла Алик, это тоже мальчик с умными голубыми глазами.

Приезжай ко мне, Робертино, при чем тут какое-то Сорренто, я согрею тебя!

ПРОВАНСАЛЬСКИЕ ЭТЮДЫ

1.

Мы уезжаем, мы презираем

край людской суеты.

Смело и дерзко мы заселяем

остров прекрасной мечты.

Рвёмся неистово, чтобы забыться

в кущах, где вечны цветы.

Но не поймать нам райскую птицу.

Нам от себя не уйти.

2.

Мы были там! Страданьям вопреки

(брести под южным солнцем выше, выше),

над бездной оказались мы реки,

а Святый Виктуар – он был как крыша

земному мирозданью. Как мираж,

сошедший со старинных литографий.

Он мне проговорил: и ты создашь

Картину! Только без тщеславий!

Гора стоит у всех веков в плену.

И даже будто стала горделивей?

Я оттого сегодня не усну,

что слышу хор цикад и шелест пиний.

Мы были там! И кипарисов сан

нас вёл дорогой острой по откосу.

Ты в Эксе встретил нас, старик Сезанн!

С этюдником ободранным и тростью.

 

3.

На Ла-Пуэнт-Руж сегодня шторм. Притихли

в округе кошки. Чайки так кричат,

что хочется кричать мне с ними вместе.

Соседка на балконе по-французски

мне что-то говорит, а я молчу.

Мне хочется любви, на шторм похожей…

4.

Что в имени тебе моём, Марсель?

А вот в твоём – так много для меня.

Массалия, старинная земля,

старейший город ты, отсель –

на карте ты. Держава велика!

Когда-то греками основанный, плебей,

ты стал соперником не только Карфагена,

но Рима! И поэтому ясней

становишься ты в летописи гена.

Прошло Средневековье, век гоня.

Я вижу якобинцев на конях:

да, отроки твои на баррикадах.

Айда в Париж! Мы будем биться, надо!

И даже песню привезли с собой, айда!

Марсель, ты мальчик. Ты – дикарский дух,

где и полынь, и роза от повесы!

А в памяти три образа встают:

Массалия, Марсель и Марсельеза.

5.

Листья платана падают с тяжестью камня,

оставляя дорожку на темени.

Сидим в кафе Арля,

«яблоко не падает» далеко от семени.

Листья уже так устали, иссохлись,

стали бременем.

Осень в Арле. Ван Гог рядом.

Мы в другом времени.

6.

На моём теле остались следы песка.

На песке остались следы моего тела.

В моём сердце остались следы тебя.

В тебе остались следы моего сердца.

ПОСВЯЩЕНИЯ

***

Сестра моя! Не поневоле

скребу, оттачивая стиль.

Пишу своей сестрице Оле,

а за окном – то шквал, то штиль.

Представь: две странницы с судьбою

неодинаковой вполне,

мы всё же свиделись с тобою.

Да как! В одной живём стране.

Судьба неодина…? Так что же?

Неодино… Небесный царь

неравные нам выбрал стёжи:

ты – танцовщица, я – дударь…

Уже два года, как Россию

ты не видала. Будни дней

тебя тут осыпают пылью

других дорог, других церквей.

Но ветку жимолости чешской

ты погоди отбросить в гарь.

Прощай меня – природы дерзкой.

Люби меня – как встарь, как встарь.

***

Посвящается возлюбленной Б. Пастернака

Как Ольга Ивинская, тихо,

не уставая от любви,

пойду полями облепихи

мордовской горестной земли.

Как Ольга Ивинская, долго,

не отрекаясь от потерь,

превозмогу и лжи, и толки,

в любовный Храм целуя дверь.

Читали вы вообще «Живаго»? –

я прокричу, и ветер вслед.

Я покажу тебе живагу! –

конвойный прохрипит в ответ.

Как Ольга Ивинская, просто,

Отечества глотая дым,

превозмогу обид коросты –

пусть милый будет невредим.

Как Ольга Ивинская, вдосыть

отголошу и отпою.

И зачерпнув в ладони дёготь,

водою чистой напою.

***

                                                С.Т.

Почти рассвет? Вы угадали: он.

Когда ещё в дремоте нежный сон,

а я в халате выхожу во двор

и устремляю в небо тихий взор.

Почти любовь? Я отвечаю: да!

Когда снуют под ветром провода

и птицы возвращаются с небес,

зелёным вальсом делается лес…

Почти закат? Не надо, не сейчас.

Ведь жив тот страстный шёпот, не угас.

Я вижу человека без меня,

что мне оставил отблески огня.

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Введите Ваш Комментарий
Введите Ваше Имя