Борис Бланк

Советский и российский художник, кинорежиссёр, актёр и сценарист Борис Бланк приехал в Прагу в рамках мероприятий, приуроченных к 100-летию Юрия Любимова при содействии организации Национального фонда поддержки правообладетей (НФПП) и агентства Essential Communication. В Российском Центре науки и культуры был представлен его фильм «Смерть Таирова», а сам режиссёр на встрече со зрителями рассказал о совместной работе с Юрием Любимовым. Корреспондент ПТ Ирина Кудимова поговорила со Борисом Лейбовичем о его фильме, о театре, искусстве, роли художника в театре, кино.

Борис Лейбович, Вы наверняка гордитесь тем, что в фильме играют такие замечательные актёры…

Я хотел, чтобы в моем фильме «Смерть Таирова» снимался Юрий Любимов. Увы, не случилось. Фильм получился прекрасный. Конечно, мне приятно и себя хвалить. Но Михаил Козаков, Алла Демидова – актриса жёсткая, суховато-менторская – сыграли грандиозно. Ей помог и её стиль, который ей порой в фильме приходилось ломать. Козаков сыграл себя уходящего. Я понимаю, что Любимов сыграл бы хуже Козакова, но я хотел бы, чтобы он играл репитиции.

Почему Вам так дорог Таиров?

Это был единственный в России режиссёр. Ведь Станиславский был знаменит как основатель школы, а Таиров был истинным театральным режиссёром. Он и Вахтангов – были люди, которые жили театром. Для них театр был всем. И Любимов был таким, поэтому я и хотел, чтобы он сыграл Таирова. Но, видимо, врачи ему действительно не рекомендовали продолжать работу. И в результате этого не случилось. Хотя фильм предупредил и финал Любимова, когда его актёры предали своего режиссёра. Мне попалась как-то фотография Таирова и его труппы с репетиции спектакля «Принцесса Брамбилла», где они все вместе – разрисованные, в костюмах – созданные режиссёром образы.

Но ведь частично в ситуации с Таировым сыграло свою роль и то время?

Понятно, что это было время предательства, он был белой вороной среди них, распространителем космополитических западных тенденций. Моя мама была создателем Общесоюзного дома моделей, и её чуть не посадили за то, что она предложила использовать в моде демократические элементы наших союзников. Это был 49-й год. Ее спасло только то, что Косыгин, который был тогда министром лёгкой промышленности, и его помощники не были очень активны в вопросе проверки. Они затянули это дело, и Сталин умер. А вот инструктор в комитете партии, которая вела дело мамы, это очень тяжело перенесла – она должна была сделать карьеру, изобличив космополитические тенденции в Общесоюзном доме моделей.

А мама была художником? Значит, Вы пошли по её стопам?

Она была главным художественным руководителем. Она хотела, чтобы я был художником, приносила мне книжки, старинные, под редакцией Грабаря и Глаголя. Там были картины Левитана, Серова, они мне очень нравились. Я начал рисовать лошадок, потом военных – ведь шла война. Поэтому позже я поступил в художественную школу им. Сурикова. Она тогда находилась напротив старой Третьяковки. Я её окончил с золотой медалью. И оказался перед выбором – полиграфический институт или ВГИК. Я поступил во ВГИК, и в первые годы, пока я учился, как раз была «оттепель», но к окончанию моего обучения в институте она уже и закончилась.

Расскажите о том, у кого Вам довелось учиться в это время?

Мне очень повезло, потому что я застал ещё Фёдора Богородского – грандиозного человека, талантливейшего художника. Формально он отстаивал идеи соцреализма, в 20-е годы писал модернистские произведения. У него была серия работ «Беспризорники». Замечательные были беспризорники, совершенно рембрандтовские! Когда пришёл конец сталинской бутафории в искусстве, он написал «Славу павшим героям». Погибший воин, накрытый знаменем, над ним склонившаяся мать. Как пьета. Могло бы выглядеть как театр, но у него получилось удивительно. Он был очень красивым человеком. В своё время работал в цирке. Великолепная фигура и костюмы, которые всегда шил у портного в Эстонии. Он был всегда элегантен. Кто-то из его знакомых рассказывал, что был арестован, и в тот же вечер жене позвонил Богородский и сказал: «Это ошибка, его отпустят. Я тебе послал деньги. Не вздумай отказаться, оскорбишь меня. Тебе сейчас понадобятся деньги». В то время мало бы кто отважился на такой звонок. Он был словно небожитель. Как помните, Сталин сказал однажды о Пастернаке: «Оставьте в покое этого небожителя». К сожалению, мне всего два года довелось учиться у Богородского.

Как на студентах отразился конец «хрущёвской оттепели»?

Богородского не стало в 1959 году, когда уже начались изменения. И после него пришли люди, не чуствовавшие цвета, ортодоксальные, работавшие в форме штукатурки. О том, что время изменилось, свидетельствовало и то, что начались гонения на искусствоведов, «съели» блестящего специалиста – Илью Цирлина, который создал уникальную библиотеку изобразительного искусства. Оставались ещё хорошие преподаватели, как, например, Юрий Пименов, но они не были преподавателями в чистом виде. Но Богородский одним своим присутствием дарил всем ощущение радости, общение с ним много давало человеку. Личность для студентов – это всё. А у Пименова стали преобладать такие работы, которые я называю социальным анекдотом: «Работница на стройке», «Новая Москва», которые стали своего рода символом. Это не было официозно, а потому было мило. Он не чувствовал цвет.

Как же можно быть художником, не чувствуя цвет?

А художник не должен чувствовать цвет. Он чаще всего дальтоник. Скажу больше: дальтонизм – это счастье для художника. Ведь реальный цвет преломляется через призму его дальтонизма. Я всегда говорю своим студентам, что искусство – это гармония искажений. Каждый художник видит натуру совершенно по-своему, он искажает её. Возьмите один пейзаж, и пять художников его сделают по-разному, хотя все они, к примеру, утверждают, что они реалисты. Художник может делать всё что угодно, любые абстракции, но в результате всё должно приходить в определённую гармонию. Посмотрите на работы Василия Кандинского, в какой неуловимой связи находится всё в его работах. Это сильно отличает художников от сегодняшних концептуалистов.

Концептуалист – это дизайнер, конструирующий своё видение мира. Если он сконструировал это более или менее элегантно, то это хороший дизайнер. Но когда человек перестаёт при взгляде на работы художника думать: «Ах, как он это мог сделать?!», когда вы перестаёте ощущать тайну, искусство заканчивается. Когда закончатся носители искусства, а их осталось немного, то закончится и само искусство.

Вы считаете, что возможен конец искусства? Не слишком пессимистично? Может быть, мы этого всё-таки сумеем избежать?

Почему? Искусство перейдёт в новую форму – дизайнерский концептуализм. Дизайн – это искусство в рекламной упаковке. Конечно, есть особенно прогрессивные люди, которые стремятся растить творческую молодёжь, чтобы новые поколения чувствовали себя творцами. Внушая каждому, что он может быть художником. Я вижу в этом страшный грех, потому что искусство – это высшее, что нам дано. Я сейчас говорю о европейской культуре, потому что азиатская и африканская культуры, на мой взгляд, они другие, это совсем другой способ мышления. Художник – избранный, массовка – это конец искусства. Если каждый, кто закончил школу, начинает чувствовать себя творцом, заканчивается эра искусства и начинается другая – эра эрзац. Ведь дизайн – это искусство рекламной упаковки, рекламной конкуренции. Кто-то создаёт дизайн автомобиля, и его задача – сделать такую оболочку, чтобы её можно было продать. Дизайн – он поверхностный, для внешних форм. А искусство идёт вглубь, в тайну, потому дано не каждому, а лишь избранным. Искусство использовало технологии, но технологии не навязывали искусству своего видения.

Дизайн целиком меняется от технологии. Посмотрите, какие компьютерные эффекты появляются для зрителя, а он, в свою очередь, требует всё больших технологических разновидностей.

Как театральный художник, Вы видите это и в театре? Театральному художнику тоже приходится идти в ногу с требованиями?

Мой способ всё-таки иной. Во-первых, я не очень люблю сложные технологии. Мне не нравится, когда сцена уничтожает актёра, когда он становится маленьким предметом большого шоу. Мне это не нравится по одной простой причине, – потому что исчезает театр, а появляется шоу. Это массовая культура, появляется зрелищность, но уходит личность актёра, уходит тайна взаимоотношения актёра со зрителем. Посмотрите на современную эстраду. Сейчас выходит исполнитель, вокруг него – десять экранов и кордебалет, но, если этого не будет, то можно считать, что шоу провалилось. Но в то же время шоу сегодня так поддерживает актёра, что его уже не видно за всеми этими эффектами. Поэтому в театре применение агрессивного светового дизайна ведёт к цепочной реакции: зрителю в другом театре кажется, что вот как-то не доработали, если там нет подобных эффектов.

Я помню Ива Монтана, когда он в первый раз приезжал в Москву. Вышел на сцену человек в чёрной рубашке, чёрных брюках, ничего лишнего вас не отвлекало, но он был красавец. Он работал, и от него невозможно было оторваться. Это была личность, магическая личность. Единственный эффект, который он применял, был очень прост: белый экран и на нём – тени от артиста. Игра его же собственных теней. Он двигался, общался со зрителем. Без этого общения театр теряет смысл, ведь есть для этого кино, где и глаза актёра можно увидеть близко, но там нет прямого общения, нет передачи воздуха, дыхания. На этом театр как искусство закончится и начнётся иное зрелище – из разряда шоу.

Вставка

Борис Лейбович Бланк (род. 2 октября 1938) — советский и российский художник, кинорежиссёр, актёр и сценарист. Президент гильдии художников кино и телевидения Союза кинематографистов России. Главный художник Театра киноактёра. Народный художник РСФСР (1991).

1960 – Окончил художественный факультет ВГИКа (мастерская Геннадия Мясникова и Михаила Курилко).

1964 – Дебют в кино в качестве художника-постановщика на картине «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещён» режиссёра Элема Климова.

1964 — Дебют в театре в качестве художника на спектакле Театра на Таганке «Добрый человек из Сезуана» по пьесе Бертольта Брехта режиссёра Юрия Любимова. На сцене «Таганки», по словам театроведа Бориса Любимова, «произошло рождение сценографа Бориса Бланка».

Борис Бланк реализовал порядка 80 спектаклей как сценограф для ведущих театров Москвы, Омска, Смоленска, Кемерово, Иваново, Калуги, Твери, Севастополя и других. Работал над оформлением спектаклей в Софии, Брно, Таллине, Магдебурге и других.

1964 – «Добрый человек из Сезуана» Б. Брехта; режиссёр — Юрий Любимов (Театр на Таганке) — художник.

«Театральный роман» М. Булгакова; режиссёр — Юрий Любимов (Театр на Таганке) — художник.

«Гарольд и Мод» К. Хиггинса (Центральный академический театр Российской армии) — сценография.

2000 — «Евгений Онегин» А. Пушкина; режиссёр — Юрий Любимов (Театр на Таганке) — сценография и костюмы.

«Смерть Таирова», режиссёр Борис Бланк, 2004 год. Фильм посвящён трагической судьбе выдающегося театрального режиссера, основателя знаменитого Камерного театра Александра Таирова. Спектакли Таирова «Принцесса Брамбилла», «Федра», «Любовь под вязами», «Оптимистическая трагедия» приобрели мировую известность. В 1949 году, в период так называемой борьбы с космополитами, Таиров был освобожден от руководства Камерным театром, театр был переименован. Не выдержав этого удара, потрясенный предательством актеров, которых он воспитал, раздавленный травлей прессы, Таиров через год скончался в психиатрической клинике…

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Введите Ваш Комментарий
Введите Ваше Имя