Михаил Дашевский

Те, кому удалось побывать в галерее Zahradník на выставке «Родная земля», где представлены работы мэтра фотографии Михаила Дашевского, могут подтвердить, что эти снимки – а их 230 – никого равнодушными не оставили. За каждой фотографией – целая судьба, а фотограф, несмотря на то что работы создавались с 1962 года, помнит каждого героя, каждый штрих, помнит, как работал над этими снимками. Для корреспондента ПТ Михаил Дашевский провёл экскурсию по выставке и рассказал о том, что такое документальный импрессионизм и почему он избегает «фото-сафари».

Михаил Аронович, начнём с представления выставки?

Эта выставка называется «Родная земля». Здесь собраны работы за сорок лет – с 1962 по 2002 год. Это всё любительские работы, потому что я никогда не работал в редакции, у меня своя стезя, я доктор наук и прочее. Мне и самому очень интересно было видеть здесь, на выставке, свои работы, которые я делал размером 30х40, отпечатанными на принтере в большом формате. Печатник профессионально напечатал 73 файла очень близко к оригиналу. А «Родная земля» – как у Анны Ахматовой:

В заветных ладанках не носим на груди,

О ней стихи навзрыд не сочиняем,

Наш горький сон она не береди́т,

Не кажется обетова́нным раем.

Да, для нас это грязь на калошах,

Да, для нас это хруст на зубах.

И мы мелем, и месим, и крошим

Тот ни в чём не замешанный прах.

Но ложимся в неё и становимся ею,

Оттого и зовём так свободно — своею.

Значит, Вы начали снимать в 1962?

В 1962 году у меня появились осмысленные фотографии, документальные, но в художественной постановке. До этого я просто фотографировал всё подряд. Потом меня мой приятель позвал в клуб «Новатор»: мол, увидишь, как нужно снимать. Пришёл, там такие люди, такая обстановка – фотографы-прикладники, они и работали с нами – технарями, которым хотелось что-то прекрасное делать своими руками.

Вы не работали фотографом, но столько времени посвящали фотографии…

Нет, фотография для меня – это любовь. Я думаю, что частично профессия такая исчезнет – репортажную съёмку вытеснит телевидение, свадьбы будут снимать на видео, но желание заглянуть внутрь человека никуда не денется. Как человека будут снимать, не важно: на телефон, на плёнку (на плёнку сейчас многие продолжают снимать, я, правда, уже на цифре работаю, у меня Canon с кучей объективов, но и то не часто) – неважно, но я уверен, что будут всегда снимать. Я коренной москвич, человек с Солянки. Раньше, когда я работал в научной организации, у меня было много свободного время ходить по переулкам, по улице Пятницкой в 1965 году, где жили мои тётки, или просто снимать на нашей коммунальной кухне. Когда мы учредили фирму, навалилась работа, и я с грустью вспоминал о том, сколько у меня раньше было свободного времени. У нас была «нормальная» коммунальная квартира в большом сером доме с высокими потолками – 3,75 м, в которой жили 5 семей. О том, что потолок существует, я догадался только тогда, когда начал печатать фотографии дома и закрывать одеялом огромное окно.

Часто у Вас на снимках словно всё подготовлено к композиции. Даже голубь – и тот к месту присел.

У меня никогда не было постановочных снимков. Вот, например, «Жильё холостяка» – это случайно созданная композиция, когда мама куда-то уехала. Забегая в комнату, я за пять дней превратил её в полный бардак. А однажды я зашёл, открыл двери, увидел, как всё это выглядит, в какую картину всё собралось, достал штатив и сфотографировал. Потом приехала мама и композицию нарушила, наведя порядок.

Вся эта эпоха вошла в мои два альбома – «Затонувшее  время» и «Обыденное». Прелесть затонувшего и обыденного в том, чтобы это не было просто как картинка с сафари – приехал-увидел-забыл. У меня есть такое выражение, не я его придумал, но я его очень люблю: «фотокорреспондент уезжает на сафари». Любитель отличается от корреспондента тем, что снимает не «сафари». Ты приезжаешь в деревню, общаешься с людьми, тебя «зацепило», начинаешь снимать без всякого задания, находясь под каким-то впечатлением, и оно отражается в твоих работах. Хочется, чтобы они зрителя тоже зацепили. Чтобы вызвали у него чувства.

У Вас очень много Москвы в работах. Прямо отдельная тема…

Да, я гулял по улицам и дворам столицы и постоянно снимал. Получалась такая «внутряшка» колоритная получалась из московских улочек и двориков. Даже безлюдных. Или с моим любимым отражением, когда за окнами одна жизнь, а в отражении окон – другая.

Расскажите об этом дворике. Он у Вас представляет разное мироощущение?

Этот дворик – отдельная история. Мой друг когда-то привёл меня во двор полуразрушенного дома в Кисельном тупике в центре Москвы, сказав: «Пойдём, я тебе что-то покажу, ты залюбуешься». И правда, я уже не смог остановиться. Этого двора уже нет, а в то время я его постоянно посещал, снимал с разных ракурсов, в разное время года и под разным освещением. А потом я придумал делать фотографии с двойной экспозицией. На одном и том же кадре — два снимка. Сначала я на начале плёнки ставил риску, потом плёнка «загрунтовывается» видами старого дома, пять-шесть плёнок в этом дворе, потом сматывал, риску ставил против отметины на камере и начинал работать, снимая обычную жизнь кадр в кадр, но уже новое. 4–5 снимков с каждой плёнки получались словно в доме, во дворе. Он (двор) каждый раз жил своей жизнью. Здесь – работа  случая. И если попадает, тогда одна жизнь «прёт» через другую. Но прёт она по своему разумению. Вы же не можете знать точно, как там угол выставился, как труба, лестница. Это серия «Глазами старого дома» составила целый альбом «Московский палимпсест».

Как поймать момент, который не оставит равнодушным?

А для этого, конечно, нужна удача, без неё тоже не бывает. Вот снимок памятника Гоголя с мешком на голове на Арбатской площади – это невероятная удача. Я увидел его, когда ехал домой вечером, и всю ночь думал о том, чтобы только мешок не сняли до утра. Нет, не сняли, успел. Понятно, что памятник на реставрации, и чтобы его голуби не расклевали, пока не высох, ему мешок надели. Но снять Гоголя с мешком на голове и с табличкой внизу «Гоголю от советского правительства» – разве это не счастливая случайность с названием «Лицо русской сатиры»?

Значит, работаете в тандеме с фотографом-случаем?

Но для этого нужно было всегда иметь с собой фотооаппарат, чтобы случай не упустить, потому что потом себе не простишь…

История страны меня, конечно, очень интересовала, но я стремился, чтобы это были документальные работы. Я назвал это документальным импрессионизмом. Потому что это только моё впечатление, основанное на фрагментах жизни без режиссуры, позирования. Если я увидел что-то, от чего у меня «ёкнуло», тогда я это снимаю. Совершенно в неверояных местах. Например, фотографии на овощной базе. Мы научно-исследовательским институтом — доктора, кандидаты — должны были помогать на овощной базе – за отгулы. Ходили на фасовку: нафасовал 200 пакетов – свободен. А кому-то оттягивать бочки с гнилыми овощами приходилось. Чем не жизнь? Или «ночные бабочки» на Арбате, уже в девяностые, а потом на Лубянке. Я думаю: «Что же происходит-то?!» И тут меня мой приятель толкает в бок и незаметно показывает, что за нами стоят их сутенёры, и мы вовремя смылись, чтобы избежать неприятностей.

У Вас много кадров, когда Ваши герои вообще не догадываются, что Вы их снимаете. А если бы Ваши герои «поймали» Вас на месте съёмки? Как Вам удавалось остаться незамеченным?

На всё есть свои приёмы. На фотоаппарат надевается насадка с дырой сбоку, а внутри– призма, то есть я могу стоять с фотоаппаратом, повернувшись в сторону, а призма будет повёрнута на объект, которому и в голову не придёт, что его снимают. Теперь это освоено промышленно и их делают японцы, но тогда это был подарок моего друга по фотоклубу, классного слесаря-инструментальщика: чисто ручная работа.

Сорок лет беспрерывной работы – Вы запечатлели целый пласт истории.

Я всегда относился к фотографии так, чтобы ухватить какие-то «вкусные» мелочи. Такие, которые можно долго рассматривать, вот что-то такое хлёсткое, броское. Я, снимая, думаю о том, чтобы человек, увидев это, что-то почувствовал, понял. Чтобы фото можно было повесить на стену и каждое утро от него «заряжаться».

Случается, что Ваши фотографии Вас со временем удивляют или видятся совсем по-другому?

Конечно, у меня иногда получаются удивительные вещи. Например, на Кенозере меня однажды привлекли три лошадки. Привлекли не тем, как грациозны или гарцуют, скорее, наоборот, они были какие-то даже затрапезные, будто спорили друг с другом. А спустя много лет я посмотрел на снимок, а на нём словно три разные плоскости – три лошадки, три лодки, три избушки. Можно подумать!

Вас часто награждали?

Случалось, но не забывайте, что мои герои были слишком печальны для советского времени, но вы посмотрите, как они красивы – в них отражена их трудовая тяжёлая жизнь. Это моя Солянка, это мои люди, это я.

А сейчас о чём мечтаете?

Мне уже много лет, я уже с фотоаппаратом на шее долго не прохожу, чувствую его тяжесть. Издаю свои альбомы и хочу прожить подольше. Больше ничего.

Палимпсест — это рукопись, сделанная поверх смытого или соскобленного текста на пергаменте или иногда папирусе. Старые слова просвечивают сквозь вновь написанные и с ними перекликаются, рождая новый смысл. Такое необычное название «Московский палимпсест» отражает основную идею автора: получить два значимых изображения на одном снимке, чтобы затем понаблюдать за их взаимодействием.

Михаил Дашевский родился в 1935 году в Москве. В 1953 году поступил на гидротехнический факультет МИСИ (инженерно-строительный институт), который окончил в 1958 году. После недолго работал на строительствах Сталинградской и Братской ГЭС, потом 40 лет в Москве, в НИИ по строительству, научным сотрудником.

Михаил Дашевский – доктор технических наук, всю жизнь снимает: увлекшись фотографией в начале 60-х, он в 1969 году стал членом известного московского фотоклуба «Новатор». Михаил Дашевский участвовал во многих московских и международных выставках. Его работы и книги хранятся в Музее архитектуры имени Щусева в Москве, Московском музее современного искусства, Музее российской фотографии в Коломне, в Городском зале Мюнхена в Германии, Музее фотографии в Дании, галерее «Шадай» Политехнического университета Токио и множестве частных и корпоративных собраний России, Венгрии, Германии, Израиля, Италии, Польши и США.

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Введите Ваш Комментарий
Введите Ваше Имя