Мариуш Квечень: «Дон Жуан – моя тёмная сторона»

0
160
Мариуш Квечень
Мариуш Квечень

Звезда мировых оперных театров и Дон Жуан со стажем лирический баритон Мариуш Квечень навсегда покорил сердца пражских поклонников оперы. 14 января в зале Сметаны Муниципального дома польский певец с замечательной партнёршей из Словакии Симоной Шатуровой пели Россини и Доницетти.

Организатор этого прекрасного вечера агентство Nachtigall Artists предоставило журналистам и молодым исполнителям возможность пообщаться с Мариушем. Оказалось, что мировая оперная звезда – человек открытый и с отличным чувством юмора. На встрече присутствовала выпускающий редактор ПТ Дарья Микерина.

 Как состоялась Ваша первая встреча с оперным искусством? Когда Вы всерьёз задумались о карьере оперного певца?

В первый раз я услышал оперу на Украине во Львове. Это была «Риголетто», а мне было шестнадцать. Скажу честно, мне не понравилось. Если бы мне тогда сказали, что в будущем я захочу стать оперным певцом, не поверил бы. Но позже выяснилось, что я обладаю хорошим голосом. То есть тогда он не был так хорош, как сейчас, но вполне хорош, для того чтобы начать его развивать. Я хотел петь оратории, произведения для камерных концертов.

Но, к сожалению, реальность жестока, и концертному исполнителю выжить в ней сложно. Я решил, что хочу зарабатывать не только на хлеб и масло, а потому буду петь в опере. И в течение года я в неё влюбился. Через два года я уже дебютировал в «Ла Скала». Но сильной страсти к опере у меня так и нет. Да, мне нравится оперная музыка, но по-настоящему я люблю театр. В опере я одновременно и пою, и играю. И когда я пою не самые любимые арии, я больше наслаждаюсь актёрской игрой.

 Как Вы обнаружили свой талант?

 В детстве я всё время пел, писал стихи, танцевал, играл, выдумывал всяческие сумасшедшие истории. Мама переживала: «Что выйдет из этого мальчика?» Я всегда хотел заниматься искусством. Но каким именно, не знал. Думаю, каждый человек имеет внутри свой секрет. Одни открывают его внешнему миру рано, другие долгое время прячут ото всех.

Что касается меня, я просто не был знаком с оперным миром, в моей семье никто не слушал классическую музыку, не ходил в оперные театры. А оказалось, что именно опера ближе всего к тому, чем я хочу заниматься. Если вы имеете что-то такое внутри, думаю, вы каким-то образом это знаете. Вам просто нужна помощь, чей-то совет.

 Во время обучения Вас сразу записали на подходящее Вам отделение, то есть Вы всегда были баритоном?

 Мой педагог сказала, что я тенор. Я не мог петь арии тенора, мне было сильно высоко, но она упорно говорила: «Научишься, научишься». Так, через год у меня был дебют, о котором я умалчиваю в своей автобиографии, – я пел Командора в «Дон Жуане». Вскоре я решил, что я не тенор, не бас, а баритон. Им и остаюсь.

 Учителя сыграли большую роль в Вашей карьере?

 У меня было три учителя. Первый – сопрано, очень пожилая женщина, которая не знала, как учить. Затем очень тяжёлый бас в Варшаве, у которого не было времени меня учить, потому что всё своё время он пел Вагнера в самых разных местах. У меня было уроков пять в год. И, наконец, в Нью-Йорке со мной занимался драматический тенор, который сам никогда не пел. Он меня учил петь высокие ноты. И вот уже двенадцать лет у меня нет педагога. Следую только своим чувствам.

 В оперном мире очень жёсткая конкуренция. Как в нём выжить?

 Самое важное – знать, что ты должен делать в этой жизни. Если ты решил быть оперным певцом, ты должен приложить все свои силы для достижения этой цели. Расслабишься на минутку, подумаешь: «Ничего страшного, схожу на свидание» – и на следующий день не сможешь петь хорошо. Тебя выбросят из этого бизнеса. Тут же. Опера только для сильных личностей, которые знают, чего они хотят, и решительно настроены.

 Вы как участник молодёжной программы Линдеманна проходили стажировку в Метрополитен-опере. Как певцу из Европы удалось туда попасть?  

 Первоначально эта программа была для американских и канадских студентов. Организаторы просто не хотели иметь дело с визовыми проблемами. Когда я приехал в США и пришёл на прослушивание в Метрополитен-оперу, я даже не был студентом. Я спел, понравился комиссии и для меня сделали исключение и даже организовали все документы.

Сейчас мир меняется, становится открытым для самых разных возможностей. Сегодня легче получить визу. Думаю, у того, у кого есть талант и желание, есть все шансы. Только будьте готовы к тому, что, приехав из Европы в Америку, вы должны показать то, что Америка ещё не знает. Вы должны быть «самым»: высокомерным, избалованным, высоким… да каким угодно. Нужно показать что-то экстра.

 Кто для Вас является эталоном?

 Особенно много превосходных голосов сопрано было в 50–60-е годы. Я люблю голоса сопрано за высокую красоту и чистоту тонов. Я, как баритон, должен быть намного более приземлённым. Всё, чему я научился в этой жизни, со сцены. Я не самый лучший концертный певец, мне слишком нравится театр. Много лет назад в интервью я сказал, что мой певческий эталон – соловей.

И я до сих пор думаю, что нам, певцам, не мешает задуматься, как возможно, что кто-то, кому за это не платят, поёт из любви на протяжении многих и многих часов. А, например, когда у меня были проблемы с дыханием, я наблюдал за собаками. У них ведь совершенно превосходное дыхание, они производят так много звуков и могут лаять всю ночь. Я понимаю, что это звучит смешно, но, по-моему, важно смотреть по сторонам. Знания дают не только учителя.

 Преимущественно Вы поёте Моцарта и итальянский репертуар. У Вас есть любимая роль?

 Одни ненавидят Моцарта, другие обожают. Я вырос в Польше, а в польских музыкальных школах тех, кто поёт Моцарта, хорошими оперными певцами не называют. Ты должен петь Верди, Пуччини или Вагнера, тогда можешь называться оперным певцом. И я так думал, когда покидал Польшу. И тут в Нью-Йорке мне говорят: «Может быть, вы сможете очень хорошо петь Моцарта лет через пять-семь, если будете для этого много работать».

Я был удивлён. Но Моцарт пришёл в мой репертуар. Сначала в нём появился Дон Жуан, затем Альмавива, Папагено, Гульельмо. Но Гульельмо – персонаж глупый, я не хотел петь его долго, Папагено – глуп ещё больше, с ним я распрощался даже быстрее. Другое дело Дон Жуан. Мне всегда казалось, что эта роль в каком-то смысле моё отражение. Это Мариуш с тёмной стороны. Я люблю жизнь, люблю людей, мне нравится исследовать мир, правда, я не готов за это умереть.

Роль графа Альмавива, возможно, я буду петь ещё много лет. Я пою его уже 10 лет, может, буду петь ещё 15. Наверное, из моцартовских эта роль самая подходящая для моего голоса. Она очень сложная, в ней много юмора, опять же глупости, но много и настоящей жизни. Роль написана для баритона, и эти арии превосходны. А вот с Дон Жуаном скоро мне придётся проститься. На мой взгляд, эту роль должен петь исполнитель, которому 25 лет. Мне сейчас 40, так что несколько контрактов – и моя история с Дон Жуаном закончится.

 А что касается итальянского репертуара?

 Как я сказал, я буду петь Дон Жуана на протяжении ещё нескольких лет, несколько дольше буду петь Альмавива. Но если бы я пел только две роли, то умер бы от скуки. Естественный путь развития каждого певца – начинать с лёгкого репертуара. Затем твой голос сам тебя продвигает дальше, заставляет экспериментировать с более тяжёлыми ролями.

То есть для меня было очень естественно перейти к Доницетти и Беллини. Эта музыка своего рода подготовка к более тяжёлому репертуару. Так, имея в голове роли будущие, например в операх «Травиата», «Дон Карлос», «Симон Бокканегра» Верди, я решил петь сначала Доницетти и Беллини.

Опубликовано в газете «Пражский телеграф» №4

Подпишитесь на нашу рассылку и присоединяйтесь к 153 остальным подписчикам.
Производитель спецкабелей Kabex - Пражский Телеграф /><noscript><img class=
Предыдущая статьяБывший министр обороны предстанет перед судом
Следующая статьяОльга Перетятько – сладкоголосый соловей

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Введите Ваш Комментарий
Введите Ваше Имя