Пётр Щедровицкий: «Погружение в лабораторию чьей-то мысли дисциплинирует твою собственную»

0
29
Пётр Щедровицкий
Пётр Щедровицкий

На традиционную майскую международную книжную ярмарку в Прагу приехал известный методолог и общественный деятель Пётр Щедровицкий. Он представил новую книжную серию «Философия России первой половины ХХ века» и рассказал корреспонденту «Пражского телеграфа» Наталье Волковой о своих взглядах на философские вопросы и весёлой юности с отцом – знаменитым философом (Георгий Петрович Щедровицкий – основатель «Московского методологического кружка»).

Пётр Георгиевич, Вы представляете новую книжную серию «Философия России первой половины ХХ века». Однако она явилась продолжением предыдущего совместного проекта Института философии РАН, Фонда им. Щедровицкого и издательства «РОССПЭН» – «Философия России второй половины ХХ века». Почему именно такой порядок – обратный с точки зрения хронологии?

Задача этого проекта в целом связана с сегодняшним днём. Мы хотели бы восстановить пространство философского самоопределения для тех, кто сегодня размышляет на эти темы и ищет ответы на философские вопросы.

То есть в 20-м веке Вы ищете истоки философии 21-го века?

Да, было бы очень хорошо начать с философии первой половины 21-го века, но начать с неё невозможно, поскольку её ещё нет. Те люди, которые через 20–30 лет будут занесены в список продвинутых философов сегодняшнего дня, – нам ещё не известны. Время меняет оценки, и мы хорошо знаем, что те философские величины, которые нам сегодня известны, были не очень признаны современниками. Только спустя поколения стал понятен масштаб личностей и идей, а те, кто в свой период был известен и моден, исчезли и мы не помним, как их зовут.

Но почему всё-таки Вы начали с конца? Чем обусловлен выбор тех философов, которые вошли в 21 том первой серии?

Поначалу я ставил себе очень конкретную и прагматичную задачу – восстановить контекст работ моего отца. Многие из этих людей – это друзья или, наоборот, оппоненты моего отца. Для человека, который сегодня хочет понять лабораторию мысли Г. П. Щедровицкого, не достаточно только его текстов. Он должен посмотреть повестку дня всего, что обсуждалось в тот период. И только когда мы выпустили этот 21 том, тогда возник вопрос о преемственности.

Насколько в условиях сложных исторических коллизий ХХ века можно говорить о непосредственной преемственности?

Конечно, был гигантский разрыв, вызванный периодом революции, гражданской войны, философского парохода, гонениями на интеллектуалов, которые постоянно происходили в СССР, но были какие-то незримые связи, и через процесс преподавания и по каким-то текстам, которые хранились в частных библиотеках. Разумеется, в государственной библиотеке было почти невозможно познакомиться с работами многих философов начала прошлого века – они были в спецхране.

А где-то присутствует и мистика, когда люди, находясь в один и тот же период времени в разных странах, не читая работ друг друга, вдруг приходят к каким-то общим идеям. Дух времени «проговаривается» сквозь субъективные особенности тех или иных конкретных мыслителей. А начало ХХ века было уникальным периодом. Чем больше мы сейчас издаём томов, тем больше мы убеждаемся, насколько плотной была интеллектуальная среда в России в тот момент.

Не было бы логичнее начать с издания работ самих философов?

Нет. В наше время их работы, и правда, изданы очень хаотично. Но их издание требует совершенно другого времени. Вот, например, в Германии постепенно издают и печатают Гуссерля. Уже больше ста томов. Сидит специальная квалифицированная группа, которая только этим занимается, разбирает архивы, публикует с комментариями письма, записные книжки, отрывки.

Это требует значительных ресурсов. И эти люди должны откуда-то появиться. Сегодняшний студент философского факультета хочет уже на третьем курсе заработать побольше денег, заняться пиаром, а сидеть с архивами – это тяжёлый труд, мало кому интересный.

Но Вы ведь с ним хорошо знакомы? Вы писали диссертацию о Выготском.

Да, и дипломная работа тоже была посвящена Выготскому. Я много сидел в архиве, разбирал рукописи, читал разные редакции работ, и это очень много мне дало. Потому что погружение в лабораторию чьей-то мысли дисциплинирует твою собственную. Ты видишь, как идёт работа, и учишься.

Откуда же взять таких людей сегодня?

Есть мечта, что в процессе работы над нашим проектом появится хотя бы 10–15 молодых ребят, которые сегодня помогают работе редакторов наших томов, и что со временем они станут историками философии. Но этих ребят нелегко найти и очень трудно удержать.

Тяжело рассчитывать на что бы то ни было без достаточного финансирования образования и науки. Этому историку философии тоже надо как-то семью кормить…

Я с вами согласен. Но это ведь феномен богатого общества. Если общество бедно и не уверено в своём завтрашнем дне, люди не будут тратить деньги, даже если у них случайно появились лишние. Это всегда потери, потому что если предприниматель не уверен в своём завтрашнем дне в России, он начнёт покупать недвижимость за границей, причём не для того, чтобы этим заниматься, а на всякий случай. Поэтому денег на поддержку культуры и науки не хватает.

А у государства их всегда не хватает. В конце концов, что такое государство? Это мы с вами: наши деньги, которые перераспределяются по определённым правилам, которые мы же и устанавливаем. Всякие попытки мифологизировать государство в духе Левиафана Гоббса не имеют под собой основания. Поэтому когда кто-то критикует органы управления, я говорю, это же вы сами, посмотрите в зеркало – вот так вы и выглядите. Если любого из вас пересадить туда, будет то же самое. А людям нужна уверенность, устойчивость, понимание, что их работа востребована, что можно ей гордиться.

Ваш отец – Георгий Петрович Щедровицкий – крупный общественный и культурный деятель, философ и методолог. Как было вырастать с таким отцом?

Это было весело. Я начал активно заниматься философией где-то в 17 лет, а с 19-ти я уже только ей и занимался. Я попал в очень интересный период, когда завершался семинарский этап развития московского методологического кружка и начинался игровой. Георгий Петрович придумал метод оргдеятельностных игр, очень этим гордился и проводил много таких мероприятий.

За восьмидесятые годы мне удалось сразу погрузиться в десятки разных областей, через игру, посвящённую какой-то тематике: от развития города до вывода из эксплуатации атомного реактора. Это очень интенсивная коммуникация, которая даёт возможность «сэкономить» несколько лет жизни, потому что ты в течение десяти дней работаешь с ключевыми экспертами в этой области по реальной проблеме. Массив знаний, представлений и связей, которые ты получаешь в результате, в обычной жизни нарабатывается годами.

По какому же пути Вы пошли дальше?

А дальше я пошёл вместе с изменениями, происходившими в стране. В конце 80-х – начале 90-х я занялся консультационными практиками – экономическая реформа, создание новых предприятий, реформирование старых. Потом в 1994–95 я занимался политическими кампаниями, в начале 2000-х – проблематикой государственного управления.

В 2004 году я входил в группу советников премьер-министра. А потом ушёл в атомную область, где мне пришлось заниматься стратегическими вопросами и научно-технической политикой. Два года назад этот проект был завершён и я вернулся к самому себе: к философии и к обобщениям. Сейчас более активно начинаю заниматься образовательными вопросами.

Получается, Вы приблизительно каждые пять лет серьёзным образом меняли сферу своей деятельности?

Если быть точным – семь лет. Это нормально. Два года всегда тратится на то, чтобы разобраться в теме. Потом три-четыре года занимает проект, каким бы он ни был. И года два на то, чтобы передать проекты, подготовить команды для их реализации.

А сейчас, Вы сказали, Вас интересует проблема образования.

Эта тема уже сейчас актуальна и проблемна, а на рубеже 2017–18 года, думаю, она станет основной. Вокруг нас происходят такие масштабные изменения темпов и образа жизни, экономические и технологические, что всё это конвертируется в вызов человеку и процесс его формирования. Сейчас развиваются разного рода технологии, и совсем другие дети растут. Я сам видел, как грудной ребёнок зовёт маму, расширяя её фотографию на айпаде.

Ему кажется, что раз она увеличивается – значит, мама подходит. И скоро вырастет это поколение детей, а мы плохо понимаем последствия этого для образования, способностей, расположенности к коллективной деятельности. Поэтому будут хаотично возникать разные эксперименты в области образования, удачные и не очень, и надо будет заниматься точным мониторингом, где возникают удачные находки и можно ли их переносить и вводить в широкий оборот.

Опубликовано в газете «Пражский телеграф» №22

Подпишитесь на нашу рассылку и присоединяйтесь к 140 остальным подписчикам.
Производитель спецкабелей Kabex - Пражский Телеграф data-lazy-src=
Предыдущая статьяБлог Praha. Art. Интимность фотографии
Следующая статьяЛеонид Решётников: «Россия– не Африка»

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Введите Ваш Комментарий
Введите Ваше Имя