Дина Рубина: «Мне мучительно тяжело расставаться с каждым моим героем»

0
22
Дина Рубина
Дина Рубина

Дина Рубина приедет в августе в Прагу со своим литературным выступлением. И, конечно, для того, чтобы снова погулять по любимому городу. Корреспондент «Пражского телеграфа» Ирина Кудимова поговорила с известной писательницей, на несколько дней приехавшую в короткий отпуск в Германию и спешившую домой в Израиль.

Дина, вот сейчас Вы уже вся мыслями дома. Что для Вас само понятие «дом»?

У меня дом всегда там, где моя семья, это естественно. Вообще, я человек очень замкнуто-семейный, сосредоточенный на семье, на пространстве обитания семьи, на обустраивании и украшении этого пространства. Знаете, этот свой дом я как улитка таскаю на своём горбу. Говорят, кошка привыкает к дому, собака — к близким людям. В этом смысле я — совершенная собака. Я родилась в Ташкенте. Потом местом проживания стала Москва, к которой мне не суждено было привязаться. Мой дом — это такая умозрительная юрта, которую я раскидываю по мере продвижения… Но Израиль — стал домом, да. Не только в бытовом смысле. Это дом моего народа, и — что гораздо важнее — дом моих детей и внуков.

Дина, в Вашей литературе очень ярко проявляется «авторская интонация»…

Я рада, что вы это почувствовали. Есть сотни тысяч писателей, которые споро состряпают сюжет, сколотят «повестуху», где будет всё, что (вроде-бы) необходимо литературе. А мы прочитаем половину и откладываем с устойчивым ощущением, что мы это уже читали много раз. Писатель с ярко выраженной авторской, своей неповторимой интонацией завоёвывает симпатию читателя сразу, как-бы берёт читателя в плен. Читателю кажется, что писатель обращается непосредственно к нему лично. И впоследствии он ищет книги этого автора, перечитывает их, думает о них даже тогда, когда книга давно уже закрыта… Это, знаете, редко кому даётся, это никогда не «нарабатывается», это подарок природы, поцелуй Бога, лотерейный счастливый билет на ярмарке литературного дела.

Вы учились музыке — и пришли к литературе. Как Вы это объясняете? У Вас, на мой взгляд, проза музыкальна. Разве нет?

Я не «пришла к литературе», я пишу с очень раннего возраста, это моя жизнь, моя профессия, сейчас уже можно сказать — моё существо, моя суть. С другой стороны, я не просто «училась музыке», а отдала ей 17 лет жизни. Это тоже целая эпоха, которая, разумеется, не могла пройти незамеченной для моей литературы. То, что Вы называете музыкальностью прозы, вообще-то и есть та самая авторская интонация, которая, возможно, включает в себя и какую-то интуитивную природную музыкальность.

 У Вас много международных наград. Много-ли российских или там всё компенсирует признание читателя?

У меня довольно много именно российских наград. Я — лауреат премий «Большая книга», «Русская премия», премии «Портал», нескольких премий разных фондов, таких как «Фонд Олега Табакова за лучший рассказ». Была финалистом Букеровский премии… На данный момент роман «Русская канарейка» вышел в финал премии «Большая книга». Но, как и всякому писателю, мне, конечно, очень дорого читательское признание. Я получаю много писем, на которые стараюсь отвечать. С некоторыми читателями у меня многолетняя переписка.

 Вы писали, что раньше боялись сцены. Сегодня Вы проводите столько встреч с читателями… Как Вы выходите на сцену, боретесь со страхом?

Вы имеете в виду разные сцены. Вот когда я была пианисткой, я действительно панически боялась выхода на публику. Описывала это состояние и в рассказе «Уроки музыки» и в романе «На солнечной стороне улицы». Трясущиеся руки, обрыв памяти… А вот сцены «литературной» не боялась никогда, что странно. Очень много выступала раньше, да и сейчас приходится. Такое вот разделение функций между двумя ипостасями.

Как Вы организовываете в Вашем ритме жизни своё время рабочее, писательское? Какие условия создаёте для себя?

 Да какие там условия… Проснулась, сварила кофе и с чашкой — к компьютеру. Утренние часы — они самые драгоценные. Пока мысль бежит, пока она животворит и сопротивляется, и в состоянии пряжу эту прясть.

Дина, мне кажется, что Вам многие читатели предлагают свои истории для Ваших книг. Вы берёте «истории с улицы»?

Я всегда с интересом и уважением отношусь к таким вот предложениям «рассказать историю жизни». Часто такие истории бывают самые обыкновенные, но иногда… Иногда встречаются такие перлы, такие удивительные повороты судеб, которые — да, «с улицы», но эта улица становится твоей уже через пять страниц, и дальше уже по этой улице ходят исключительно сочинённые тобой герои. Процесс этот неоднозначный, иногда совсем запутанный, в творчестве простых путей не бывает.

Если представить, что Вы можете сесть сейчас и написать всё, что есть в голове, но пока не может выйти на лист, однако кипит и просится — как долго Вы способны просидеть за работой?

Да, есть писатели, у которых что-то там  «кипит в голове и просится, но выйти на лист не может». Само собой, работа в голове писателя происходит без перерыва на обед, без отпусков и даже без провала в сон. Ибо, иногда всё думаешь над каким-то сюжетным узлом, размышляешь, и он кажется тебе неразрешимым… Так и засыпаешь, а просыпаешься с готовым решением. Что касается того — долго или не долго просижу за работой — помилуйте, кто ж это сможет вам сказать! Всё это зависит от тысячи причин: ритма работы, наличия рабочего времени, спокойствия души, и главное — от того, как мысль «бежит или лежит». Тут не бывает ни расписания, ни готовых рецептов…

Вы, без сомнения, с раннего возраста знали, что свою жизнь посвятите литературе. И в семье Вас поддержали? Это я к тому, что очень часто родители хотят своим детям дать «осязаемое» образование, из добрых соображений, чтобы они, дети, могли зарабатывать на хлеб.

 Я плохо представляю себе человека, который бы с раннего возраста знал, чему посвятит жизнь. Разве что какой-нибудь великий исполнитель музыки или супергениальный шахматист… Я просто росла в городе Ташкенте, бегала босиком по окрестным дворам, а, оказавшись в пределах видимости ручки и тетрадки, строчила о разной-всякой всячине из своей кудрявой головки. Мама у меня была педагогом, она очень сердилась, что вместо уроков или на уроках я занимаюсь чепухой, и тетрадки эти выбрасывала. А вы можете вообразить родителей, которые бы «поддерживали» детей на этом «дурацком» этапе? Вот когда я в пятнадцать лет опубликовала рассказ в журнале «Юность» (три миллиона тираж), когда мне прислали за него гонорар размером с зарплату учителя… — вот тогда родители впечатлились!

 Я не знаю, пошли ли по Вашим стопам Ваши дети, но Вы, зная все стороны писательского труда, хотели, чтобы и они писали? Подталкивали их к этому в юном возрасте?

Нет, мои дети, слава Богу, нормальные люди! Дочь — археолог, сын работает в крупной торговой сети. Тут я могу, что называется, спать спокойно. Думаю, это нежелание обрекать детей на похожую судьбу присуще всем родителям творческого труда. Помнится, в отрочестве я много и увлечённо лепила, а мой отец, художник, говорил: «Женщина-скульптор?! Только через мой труп!»

Вот уже всё написано, вылилось из души. Как Вы расстаётесь со своими героями? Как себя чувствуете без тех, кто с Вами делил кофе по утрам и не давал спать по ночам?

 Поначалу трудно, особенно с героями крупных вещей — то есть, с теми, с кем проводишь не  месяцы, а годы… Поначалу мучительно трудно рвать связи. Потом постепенно этот очередной материк отплывает от тебя. А иначе никак. Иначе не войдёшь в новую работу, в новую книгу.

 После «Синдрома Петрушки» я гуляла именно по «Вашей Праге»…  С каким чувством Вы приезжаете сюда? И что Вам хочется непременно увидеть в новый приезд? Есть такие места?

Прага — один из тех городов, куда я могу приезжать когда угодно, в любое время года, на какой угодно срок. Где я могла бы работать (так я обычно определяю своё отношение к городу — могла бы тут или не могла работать). С Прагой у меня какое-то необыкновенное душевное слияние — эстетическое, пространственное, осязаемое. Когда я работала над «Петрушкой» — мы с мужем дважды приезжали в Прагу, зимой и летом, долго ходили, искали жильё для моих героев, проходили маршруты их жизней. Что касается «непременных» объектов, которые я должна увидеть в каждый приезд…  Скорее, я просто снова вбираю в себя присущий данному месту воздух, образ, цвет, движение людей на улицах, среди столиков кафе. Вот фасады домов, высокие скаты черепичных крыш, ровное мощное течение Влтавы, листва деревьев на набережных, в парках… ну и так далее.

 Вы верите, что есть  кто-то ( или что-то), кому вы обязаны Вашим даром, талантом?

Я ещё не встречала «неверующих» людей. Просто, каждый человек внутри себя определяет вектор отношения к высшим силам, степень публичного обнаружения этого своего отношения, градус публичного общения с Богом. Я не очень люблю об этом говорить и считаю любое проявление веры делом сугубо интимным, личным. И мне всегда казалось, что я — из тех писателей, у которых абсолютно ясно проявляется в тексте высокая напряжённость отношений с, так сказать, высшей администрацией. Художник должен быть осторожен в отношениях с Богом. Тут ведь дело не в бесконечном проговаривании каких-то общепринятых явных слов. Тут всё гораздо сложнее. И что касается дара, обязательств: тайна сия велика есть, как говорили наши предшественники, которые вовсе не были глупцами.

Фото: 7iskusstv.com

Опубликовано в газете «Пражский телеграф» №25/318

Подпишитесь на нашу рассылку и присоединяйтесь к 144 остальным подписчикам.
Производитель спецкабелей Kabex - Пражский Телеграф /><noscript><img class=
Предыдущая статьяБеженцы и… фашизм
Следующая статьяШКОДА: человек — марка

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Введите Ваш Комментарий
Введите Ваше Имя