Ирина Исидоровна Соловьёва: «Закалка войны помогает мне жить»

0
33

Ирина Исидоровна Соловьёва
Ирина Исидоровна Соловьёва

Ирина Исидоровна Соловьёва в свои 83 года даст фору многим 40-летним. Она летает по миру, живо интересуется культурными новинками Москвы, чётко ориентируется в российской и мировой политике. За её плечами – война, эвакуация, участие в стройке века – Братской ГЭС, причём на одной из руководящих должностей. Это всё легко перечислить, гораздо труднее представить, а ещё труднее пережить, сохранив оптимизм и веру в себя и свои силы. О самых вкусных конфетах в своей жизни, трагедии «по-киевски» и работе в 50-градусный мороз Ирина Исидоровна рассказала шеф-редактору ПТ Наталье Судленковой.  

Ирина Исидоровна, многие, вспоминая о детстве, говорят: «Я – дитя своей эпохи» или «Я – дитя 60-х». А Вы можете охарактеризовать себя, как дитя чего-то? 

Я – дитя Москвы и дитя войны, если можно так сказать. Я родилась в довоенной Москве, в самом её центре. На Новинском бульваре, тогда это ещё был бульвар, сейчас там никакого бульвара нет, прошло моё детство, со всеми прелестями коммунальной квартиры, в которой было 27 человек жильцов.

А сколько комнат? 

Там было семь семей, в каждой семье было достаточное количество людей. Была одна огромная кухня. Был коридор, в котором я училась ходить, потом кататься на велосипеде. Был один телефон, у которого был шнур длиной метров 15, чтобы можно было из любой комнаты говорить. Кстати говоря, номер своего телефона в детстве, я до сих пор помню: Г19197. Как ни странно, в голове запечатался этот номер. 

А начало войны запомнилось? 

Начало войны я встретила в подвале московского метро. Москву бомбили очень скоро после начала войны. Мы жили в трёхэтажном доме, а бегали, спускались от бомбёжки, в станцию метро «Смоленская». Я всё время кричала, как сейчас помню: «Мама, я хочу жить! Пусть они уже не будут больше так стучать!». Началась война. Папа рыл окопы под Москвой. Мама у меня была актриса, она ездила с бригадой артистов на фронт. А я ребёнком попала в интернат в город Молотов, бывшую Пермь, потом снова это город стал Пермью. Там я провела почти три года: болела, голодала. В общем, всё как положено.

Вы родителей видели во время войны? 

Мама с фронта приехала, была на побывке у меня в интернате. Она тогда привезла мне, как сейчас помню, большую железную коробку подушечек – конфет американских. Это в СССР по лендлизу получали. Большая коробка подушечек с повидлом… Боже мой! Она была большая, килограмма три. И весь интернат мы раздавали по одной подушечке. Раздали по одной, потом пошли по второй раздавать. Боже мой, это был необыкновенный вкус – подушечки с повидлом, американские! И вот так жили мы, и выжили. Знаете, тот, кто всё это видел и если он не заелся, тому, наверное, и дальше в жизни тоже было полегче жить.

Сейчас, когда вспоминаешь всё это, оглядываешься назад, то думаешь: «Может, эта закалка, эта школа, она даёт возможность и сейчас выжить?». Не ныть, не жаловаться, хотя в этом возрасте уже можно и поныть, да и пожаловаться хочется.

После войны-то тоже не сразу легче жить стало? 

Жили на карточки. Карточки, вокруг карточки… Хотя мы были не очень бедные. Мама – актриса. Папа работал в министерстве угольной промышленности, он экономист, был начальником управления. Папа получал карточки, как и все. Хлеба тогда не хватало, зато давали 300 грамм печенья на карточку.

Очень хорошо запомнился один случай. У нас был такой переулок, где был маленький базар, и меня посылали туда менять печенье на хлеб. А печенья хотелось безумно. Вот я держу эти три печенья, подойду к воротам, лизну их три раза и стою. Съесть не могу, потому что мне сказали, что я должна хлеб принести. И вот меняла я три печенья на 250 граммов хлеба. Они уже все облизанные были, эти печенья, потому что меня прямо всю трясло, как я хотела их съесть.

Поэтому теперь, когда мы говорим, что чего-то у нас не хватает, мол, то у нас сыра какого-то нет, то у нас нет паштета особого, то устриц, думаешь: «Люди! Как же вам можно говорить об этом! А вы вспомните, как вы жили!».

Потом-то жизнь наладилась постепенно…

Конечно, наладилась. Хотя всё равно бедность была страшная. Первое своё платье я сшила на первом курсе института из папиных брюк. Потом папа получил ордер на шерсть и купил мне отрез красной шерсти. Я уже училась на третьем курсе института, шёл 1953-й год. И это было моё первое на меня сшитое платье, до я всё в перешитой из старых вещей одежде ходила.

И я в первый раз в жизни пошла в ресторан в этом роскошном красно платье. И заказала котлеты по–киевски. Что такое котлеты по-киевски, я понятия не имела ни малейшего. Взяла культурно вилку и нож, нажала на эту котлету по-киевски…

И тут во все стороны брызнуло масло…

Из неё просто бил фонтан масла. Всё это красное шерстяное платье, которым я гордилась безумно, сверху донизу было покрыто слоем сливочного масла. Я так плакала! Я рыдала в туалете! Я уже не хотела ни котлету по-киевски, ни ресторан, ничего. Ни хороших химчисток, ни специальных растворителей тогда не было. Замывали мы это платье всей коммунальной квартирой. И каустиком, и содой, и керосином. Ничего не помогло.

А Вы в ту же коммунальную квартиру после войны вернулись? 

Конечно. Дом пострадал во время войны, в него попала бомба, но жильцы остались те же самые. Училась в школе в Москве, возле американского посольства. Школа была женская. Мы не знали, что такое учиться с мальчиками, только ходили к ним на вечера. Окончив школу, поступила в Институт им. Плеханова. Закончила его, во время учёбы у меня родилась дочь, и мы с мужем уехали через три года строить Братскую ГЭС. Там я провела, я считаю, лучшие свои годы жизни, во всяком случае, самые интересные.

Вы были на Братской ГЭС с самого начала? 

Да, мы приехали в 1960 г. и уехали в 1969 г. До нас там была только система МВД – заключённые, строили железные дороги. Мы приехали к самому началу стройки: 50 градусов мороза, печка, из еды только «гидрокурица», как мы её называли.

 «Гидрокурица»? 

Да. Гидрокурицей мы называли камбалу. Ничего другого там не было. Суп из гидрокурицы на первое. На второе – котлеты из камбалы. Осталось только компот из неё же добавить. Жили в доме, где туалетом был сквозная дырка с третьего этажа на первый, времянки. Но были молодые, весёлые, казалось, что горы можем свернуть. И, конечно, строить Братскую ГЭС было что-то необыкновенное. 

А за сколько лет её построили?

За семь лет. Перекрыли Ангару. Сумасшедшую реку, которая была такая бурная, что сносила всё на своём пути. Первые работы там делали заключённые, ещё до нашего приезда. А потом туда ехали добровольцы, комсомольцы, люди нашли там свои семьи и рожали детей. Сейчас Братская ГЭС кормит и поит всю Восточную Сибирь. Неподалёку от Братской ГЭС построена Усть-Илимская ГЭС в 300 км на реке Усть-Илим. Там есть большой районный город Братск в Иркутской Области, город Усть-Илимск. Там есть большое рудное месторождение Коршуниха и Братский алюминиевый завод, которые кормятся энергией этой ГЭС.

Она дала главный толчок развитию всего региона…

Эта электростанция дала жизнь огромному району в Восточной Сибири, в котором, кроме медведей и заключённых, никого не было. Когда мы приехали туда, было очень страшно. После Москвы это было невероятно страшно. Но мы были молодые. У нас была цель. Было желание, и были силы. Было здоровье. Всё было. И когда я вижу или слышу, как поют о Братской ГЭС, как о ней рассказывают, мне кажется, что это моё, что я вложила туда какую-то часть своей души.

Вы сказали, что строили и в минус 50 градусов. Из чего строили? Сейчас при минус 5 строят – и всё трескается. 

Строили и в минут 50º градусов, но были такие специальные материалы, такие цементы, такие бетоны и такая арматура, которые не боялись этого. У нас не было актированных, то есть нерабочих, дней никогда. Иначе бы Братскую ГЭС в такие короткие сроки не построили.

Давайте вернёмся к обыденной жизни. Вы сказали, что главным продуктом питания были «гидрокурица». А чем ещё питались-то? 

Какие-то продукты питания привозили из Иркутска. Морощка была, клюква, грибы покупали у местного населения. Когда строили Братское водохранилище, то под водой оказались 180 деревень. Их жители переехали, многие стали жить в Братске. Завели своё хозяйство, огороды. В городе появились какие-то базарчики, стали что-то сажать, продавать, обменивать. С продуктами питания стало легче.

Но тяжелее всего была мошка. Мошка – это страшная вещь. Сначала всем нужно было ходить в накомарниках целый день. Дышать было совершенно нечем. Мы только что не спали в накомарниках. Этот вопрос даже в ЦК выносили. Но потом из Москвы прибыла целая бригада биологов, и удалось в местах скопления этой мошки сделать дезинфекцию. И в самом городе, где мы жили, мошка ушла. Она оставалась, конечно, в лесу, даже на окраинах города, но в центре её уже не было.

Сейчас уже все забыли про это. Братск стал обычным райцентром Иркутской области. Но слава его уже вся в прошлом. Осталось в прошлом, как и те молодые годы, которые мы там провели.

Окончание интервью с Ириной Исидоровной Соловьёвой читайте в следующем номере ПТ.

Опубликовано в газете «Пражский телеграф» №36/329

Подпишитесь на нашу рассылку и присоединяйтесь к 140 остальным подписчикам.
Производитель спецкабелей Kabex - Пражский Телеграф data-lazy-src=
Предыдущая статьяВстреча с юристом
Следующая статьяКондрашин Валентин Иванович

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Введите Ваш Комментарий
Введите Ваше Имя