Юрий Сараев: «Об аварии на Чернобыльской АЭС я узнал из теленовостей»

0
208
Юрий Сараев: «Об аварии на Чернобыльской АЭС я узнал из теленовостей»
Юрий Сараев: «Об аварии на Чернобыльской АЭС я узнал из теленовостей»

Юрий Парфеньевич Сараев – человек-эпоха. В его судьбе, как в зеркале, отразилась жизнь великой страны в 20-м веке: война, небывалый подъём, безбрежные возможности и безграничная ответственность, трагедии, потери и новый расцвет. Юрий Парфеньевич побывал в Праге осенью 2015 г. во главе делегации Международного союза ветеранов атомной энергетики и промышленности.

Чешские коллеги встречали его как героя. Это неудивительно, ведь именно Юрий Парфеньевич Сараев был одним из первых руководителей советских АЭС, а также операции по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС, ему принадлежит ряд решений, которые помогли снизить уровень облучения людей, работавших на ЧАЭС после взрыва реактора четвёртого блока.

Шеф-редактор ПТ Наталья Судленкова несколько раз беседовала с Юрием Парфеньевичем о его работе в атомной отрасли, мужестве и героизме ликвидаторов аварии на ЧАЭС, ответственности как руководителей, так и рядовых работников АЭС за работу станции.

По договорённости с Юрием Парфеньевичем, его интервью ПТ публикует накануне 30-летия аварии на Чернобыльской АЭС.

Юрий Парфеньевич, Вы – сибиряк, из таёжной глубинки. Как Вы оказались в атомной отрасли?

Это очень интересно. Я родился и вырос в глухом таёжном селе на севере Читинской области на реке Ингоде, закончил 7 классов. Там прошло моё детство, военное и послевоенное. После 7-го класса поехал в Читу и поступил в горный техникум, который закончил в 18 лет и получил специальность горного техника по разработке угольных месторождений подземным способом. Меня направили на Сахалин – это была самая дальняя точка, а я и просил, чтобы направили как можно дальше, интересно было. И мы, трое друзей и ещё одна девушка, выпускники техникума, поехали на Сахалин. Там я проработал пять лет в шахте, добывал каменный уголь. Начинал горным мастером, потом был начальником большого подземного участка, где работало 200 человек. Нам надо было ежесуточно выдавать 500 тонн. И всё время мне хотелось поступить учиться в институт. Я поехал в Кемерово, там год ещё проработал на современной шахте и поступил в Томский политехнический институт.

А почему Вы выбрали атомную энергетику?

А как же иначе? Тогда такое сумасшедшее развитие науки было: космос, спутники, Гагарин ещё не полетел, но все ждали, что вот-вот человека запустят на орбиту… Атомная энергетика развивалсь стремительно, о ней говорили по радио, показывали фильмы…

Трудно было поступить?

Да, конкурс был большой. В Томском политехническом открыли первый набор на атомную специальность. Отдельно были атомщики для закрытых тем, которые готовились для работы с ядерным оружием. А я поступал на тепло-энергетический факультет на специальность «Атомные электростанции, их проектирование и эксплуатация». И вот мы с моим младшим братом, который был младше меня на шесть лет, вдвоём поехали в Томск и поступили. Приехал увольняться на шахту, где я уже работал начальником подземного участка, директор шахты говорит: «Ты что, рехнулся? Езжай в Кемеровский горный институт, я тебе стипендию буду платить – 80% твоего среднего заработка, 2,5 года ускоренного обучения, будешь инженером – шахтёром». Но нет, мне нужно было что-то новое.

Как же тогда преподавали, ведь атомной энергетики ещё не было?

Не было. Но был солидный задел на тепло-энергетическом факультете. Это старейший факультет Томского политехнического института. Сам институт был основан в 1896 году, первый выпуск был в 1905-м году. Диплом №1 был у профессора Иннокентия Бутакова, он нам читал лекции. И там солидная тепло-энергетическая база была, лаборатории оборудованные, там готовили инженеров – энергетиков для всей Сибири. На базе этого факультета и была организована атомная специальность. Первая группа у нас была 14 человек, две девушки, остальные – мальчишки. Поскольку у меня был опыт производства, то я закончил на год раньше, чем мои однокашники. Меня хотели оставить на кафедре, но я взмолился, что хочу на производство и упросил руководство. Меня направили на Белоярскую атомную станцию, её как раз тогда в 1964 г. к сети подключили.

А какие там реакторы тогда были?

Прототипы РБМК (реакторы этого же типа установлены на ЧАЭС – прим. ПТ), два канальных реактора небольшой мощности 100 МВт и 200 МВт. Там я проработал 9 лет, прошёл все ступени от машиниста турбины, оператора и т.д. и до заместителя главного инженера по эксплуатации АЭС. А потом стали строиться большие атомные станции, люди нужны были, и нас начали направлять на эти станции. Семь человек, работавшие на Белоярской АЭС, стали директорами других станций. Я – на Смоленской АЭС, на Билибинской АЭС наш человек был, на Нововоронежской, на Ростовской, на Калининской АЭС… Нас называли «белоярская мафия», куда ни приедешь – все наши. А там мы работали – все молодые были.

Смоленская АЭС ещё тогда только строилась?

В 1972-м году начали строительство, выбрали площадку, начали подводить дороги, линии электропередачи и меня назначают туда главным инженером.

Тогда же не было ни компьютеров, ни интернета! Сейчас просто невозможно представить, как спроектировать АЭС без компьютера, как планы просчитать…

Сегодня, к примеру, рядом со всеми горячими камерами, где проходят испытания образцов материалов, стоят компьютеры. А я с такой горячей камерой на Белоярской АЭС работал. Никаких компьютеров, зато надо было постоянно головой думать. Мы, например, испытывали ядерное топливо для будущих больших реакторов РБМК. Помещаешь топливо в горячую камеру, а из подручных измерительных приборов – линейка металлическая и штангенциркуль. И надо было всё измерить, потом конструкторам задание дать. Ещё у нас перископы были – отпускаешь на 14 метров в реактор и заглядываешь туда, а оттуда пучок излучения идёт. Или, например, бурильным станком рассверливали распухший топливный элемент. Обычный геологический бурильный станок притащили на пятачок, поставили и бурили. Разбуришь и керн надо вытащить. Вытаскиваешь керн…

А он фонит…

Фонит страшно, дистанционно всё надо делать, и в шахту хранения керн надо сбросить. А бывали случаи – вытащишь этот керн и краном дистанционно тащишь, а керн плюх и вывалился прямо на пол… И надо убрать всё это.

А как убирали?

Приспосабливались, краны разные ставили, подкрадывались к нему, щипцами захватывали, сметали в ведро и в шахту сбрасывали. Лучшие годы жизни у меня прошли там за бурильным станком.

Вы стали одним из первых руководителей АЭС, кто уехал работать на иностранную атомную станцию – венгерскую АЭС «Пакш». Что Вас тогда больше всего удивило, как специалиста?

Так оно и было, в феврале 1986-го года мне предложили поехать на АЭС «Пакш», точнее, уговорили. Тогда было принято решение ближе познакомить директоров наших атомных станций с работой на иностранных АЭС. А в Венгрии тогда уже один блок с советским реактором ВВЭР 440 работал, второй был в процессе наладки. Первым директором АЭС «Пакш» был Ежеф Поня, мы с ним подружились. Тогда начали появляться первые компьютеры, Ежеф Поня мне с таким удовольствием о них рассказывал, в машбюро меня завёл, на склад, логистика у них была отработана, дозиметрический учёт уже шёл на компьютерах. Я с ним договорился, чтобы он сделал компьютерный класс и научил наших специалистов, которые там работали на наладке АЭС. Он сделал, и наши сидели там и учились.

Вы были как раз на АЭС «Пакш», когда произошла авария на ЧАЭС. Вы как об этом узнали?

Я узнал из выпуска теленовостей. Мне сразу же Ежеф Поня позвонил: «Есть у тебя какая-то информация?» Я говорю: «Никакой нет». И я давай звонить в Россию. Позвонил в министерство – не отвечают, звоню на Смоленскую АЭС, Володе Комарову, моему заместителю по ядерной безопасности. Он говорит: «Фон мы чувствуем, выслали свой десант в сторону Хойников в Белоруссии проверить всё. Они сообщают, что там фон очень большой». Спрашиваю: «А что могло случиться?» Он отвечает: «Есть вероятность, что взорвался бак охлаждения в водородной системе, которая находится на 70-й отметке в центральном зале». После этого разговора я через два дня дозвонился в министерство

Это уже начало мая было?

Да, перед майскими праздниками. Дозвонился до заместителя начальника нашего ВПО «Союзатомэнерго» Вазгена Авдеевича Казарова. Он говорит: «Не по телефону, дело очень серьёзное. Ты где?» Я отвечаю: «В Венгрии». Он: «Готовься, мы всех директоров собираем, всем хватит работы». И не стал больше ничего говорить. Сразу после этого из Будапешта приехал торгпред наш и сказал, что нам надо в 24 часа вылететь в Москву.

А Вы могли отказаться, сказать, что не поедете? Или такой возможности не было?

Мысли такой даже не было, хотя в принципе могли отказаться, конечно.

Продолжение интервью с Юрием Парфентьевичем Сараевым читайте в следующем номере ПТ.

ВСТАВКА: Сараев, Юрий Парфеньевич – исполняющий обязанности директора Чернобыльской АЭС (1986). Родился 18 мая 1937 г.; окончил Томский политехнический институт в 1965 г., 1965—1974 – сотрудник Белоярской АЭС, 1974—1988 – главный инженер, директор Смоленской АЭС. Принимал непосредственное участие в отработке всего комплекса технологических процессов атомной энергетики; участник ликвидации аварии на ЧАЭС. Один из авторов и организаторов осуществления проекта сбора и удаления высокорадиоактивных разрушенных топливных элементов кровель главных корпусов зданий АЭС, один из разработчиков принципиально новой архитектурно-строительной системы малоэтажного строительства, отвечающей антропоэкологическим требованиям. Первый заместитель председателя Международного союза ветеранов атомной энергетики и промышленности.

Фото: www.infourok.ru

Опубликовано в газете «Пражский телеграф» №16/360

Подпишитесь на нашу рассылку и присоединяйтесь к 142 остальным подписчикам.
Предыдущая статьяЭлектромобили в Чехии: уже не шутка, но ещё не всерьез
Следующая статьяЮрий Сараев: «У меня не было даже мысли бояться работать на ликвидации последствий аварии на ЧАЭС»

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Введите Ваш Комментарий
Введите Ваше Имя