Юрий Сараев: «У меня не было даже мысли бояться работать на ликвидации последствий аварии на ЧАЭС»

0
19
Юрий Сараев: «Об аварии на Чернобыльской АЭС я узнал из теленовостей»
Юрий Сараев: «Об аварии на Чернобыльской АЭС я узнал из теленовостей»

Юрий Парфеньевич Сараев – человек-эпоха. В его судьбе, как в зеркале, отразилась жизнь великой страны в 20-м веке: война, небывалый подъём, безбрежные возможности и безграничная ответственность, трагедии, потери и новый расцвет. Юрий Парфеньевич побывал в Праге осенью 2015 г. во главе делегации Международного союза ветеранов атомной энергетики и промышленности.

Чешские коллеги встречали его как героя. Это неудивительно, ведь именно Юрий Парфеньевич Сараев был одним из первых руководителей советских АЭС, а также руководил операцией по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС, ему принадлежит ряд решений, которые помогли снизить уровень облучения людей, работавших на ЧАЭС после взрыва реактора четвёртого блока. Во время взрыва на ЧАЭС Юрий Сараев работал в Венгрии, на АЭС «Пакш». Через несколько дней после взрыва его отозвали в Москву и направили на ЧАЭС.

Шеф-редактор ПТ Наталья Судленкова несколько раз беседовала с Юрием Парфеньевичем о его работе в атомной отрасли, мужестве и героизме ликвидаторов аварии на ЧАЭС, ответственности как руководителей, так и рядовых работников АЭС за работу станции.

По договорённости с Юрием Парфеньевичем, его интервью ПТ публикует в дни 30-летия аварии на Чернобыльской АЭС.

Продолжение. Начало читайте в ПТ16 (360).

Когда Вы возвращались в Москву из Венгрии, то представляли себе масштаб катастрофы на Чернобыльской АЭС?

Нет, особо не представлял. Я улетел утром из Будапешта, в полдень был в кабинете замминистра энергетики и электрификации СССР Геннадия Шашарина. Он говорит: «Не теряй времени, вылетай, принимай станцию, Брюханова (бывший генеральный директор ЧАЭС – прим. ПТ) уже отстранили и нужен директор, который знает реактор РБМК». Я ему в ответ: «Расскажите хоть, что там?». Он мне: «Некогда рассказывать, самолёт через 1,5 часа из Быково — спецрейс, лети туда, на месте разберёшься».

Я приезжаю в Быково, а там полным ходом идёт погрузка ЯК-40. Вижу —  идут мои друзья-проектировщики, несут кипу всяких чертежей, все молчат, все очень удручённые. Мы прилетели в Киев и поехали в Чернобыль. Ближе к Чернобылю вдоль дороги стоят войска, автомобили, дорога забита. Мы долго-долго добирались, приехали — уже темно было.

Я зашёл сразу в райком партии, где был штаб.  Доложился, что прибыл, дежурный меня послал в гостиницу, где уже были проектировщики. Они мне до трёх часов ночи рассказывали об аварии. От них я и узнал масштабы.

Не страшно стало?

Нет, даже мысли такой не было. Проговорили всю ночь, а утром отправились на заседание правительственной комиссии. Я пришёл, председатель комиссии доложил, что я командирован в качестве директора, что бывшего директора ЧАЭС Виктора Брюханова уже отстранили.

Брюханова отстранили, а остальные сотрудники станции работали?

Да, они жили уже в пионерском лагере в 50 км от ЧАЭС. Их привозили на работу на первые три блока ЧАЭС в автобусах, обшитых свинцом. Блоки ведь надо было расхолаживать, чтобы не допустить новой аварии. На 1-м и 2-м блоках ситуации более-менее нормальная была.

Какими были Ваши первые шаги?

Дирекция как таковая на станции отсутствовала, я был первым. Режим был такой: утром отчёт на правительственной комиссии в течении часа, краткий анализ ситуации, затем раздавались поручения, вечером проверка. Вечером опять задание – утром проверка.

Первым делом я начал искать помещение, чтобы разместить дирекцию как можно ближе к ЧАЭС.

И я нашёл брошенное здание ГПТУ. Подхожу – какой-то мужик стоит в дверях, говорит: «Я дежурный. Мне сказали никого в здание не пускать». Спрашиваю: «И давно ты стоишь?» «Уже неделю. Меня тут поставили и забыли», — отвечает. И никого не пускает,  а здание чистое, помытое. Я ему говорю: «Вот тебе поручение: чтобы в каждом кабинете стояли по две койки, холодильник и телефон обязательно, связь чтобы была установлена. Скажи дежурному правительственной комиссии,  чтобы обеспечили в течение дня». И я поехал на станцию. Взял дозиметриста, мы сели в бронетранспортёр и выдвинулись на площадку.

Приехали на площадку, а там гоняют самосвалы, гружённые бетонной смесью: высыпают, разворачиваются и сразу обратно. Ездили все, как можно быстрее, чтобы поменьше дозу получить. Перед нашим бронетранспортёром один высыпает в кучу бетонную смесь и уезжает. А наш бронетранспортёр в этой смеси забуксовал.  Спрашиваю у дозиметриста: «Какой фон?» Он: «За бортом 400 рентген, а тут 40». Бронетранспортёр буксует, водитель нервничает, думаю: «Застрянем – нахватаемся сразу радиации. Не успел директор приехать – сразу облучился». Я водителю говорию: «Как тебя звать?» Он: «Ваня». Я ему: «Тихонько, спокойно, раскачивай машину».  Он раскачал и вылез задним ходом.

Вы говорите – бетонную смесь возили. От неё же пыль летит…

Да. Дороги военные поливали клеевым составом, чтобы пыль подавить. Везде с пылью боролись  А вот на станции всю промплощадку кто-то придумал засыпать бетонной смесью и потом залить водой, чтобы не пылило, и можно было подойти к главному корпусу.

Вернулись на заседание комисии, рассказываю про бетонную смесь, тут все начали возмущаться: «Что такое? Пыли там много, переоблучаются люди и т.д.».  Председатель говорит: «Прекратить это безобразие». А меня там беспокоила ещё не только пыль, но и то, что бетоном могли забить всю канализации, забетонировать люки, потом к блокам АЭС не добраться было бы.

Вы привезли с собой кого-то из помощников?

Нет, но мне повезло с людьми. Я встретил на станции своего старого знакомого Николая Штейнберга, он работал на Балаковской АЭС и приехал добровольцем на ЧАЭС в начале мая, жил в бомбоубежище, держал связь с министерством. Он, кстати, через пару дней после нашей встречи был назначен главным инженером ЧАЭС.  Мы с ним вечером пошли в баню отмываться от радиоактивной пыли и обсудили ситуацию. Там, надо сказать, сразу отлично была организована дезактивация личного состава, начальник цеха молодец, не растерялся.

Потом мы со Штейнбергом пришли ко мне в кабинет в ГПТУ, и я был приятно удивлён: холодильник открываю – а там всё покушать есть, койки заправленные… Трубку  телефона поднимаю – связь есть, дежурному докладываю, как нас учили: «Я такой-то, нахожусь там-то, здание ГПТУ». И Штейнберг мне советует: «Надо, чтобы все работы на промплощадке и на станции координировались с нами, с экплутационщиками, потому что мы знаем объект. Нужен какой-то правительственный документ, чтобы нас признавали». И мы сели с ним, на трёх страницах написали от руки положение о координационном штабе дирекции ЧАЭС. Легли спать около часа ночи. И в 3 часа ночи зазвонил мой телефон, дежурный сообщает: «На 4-м блоке пожар. Машина уже у подъезда». Мы с Колей соскакиваем, надеваем, что есть, мчимся туда. В Копачах нужна была пересадка в грязную машину, но мы на «Волге» прямо промчались напрямую  на ЧАЭС.

Прибежали в штабную комнату и давай организовывать тушение этого пожара. Прибыла пожарная военная техника, какой-то подполковник доложил: «Я прибыл, допустите меня к тушению пожара».  Пожар был в кабельном отсеке. Мы вскрыли краном люк весом в 3 тонны. Через люк стали пропускать туда солдат, инструктаж мы им давали вдвоём с Николаем: «Вот лестница, спустишься пониже, вот тебе брандспойт. Твоя задача – привязать этот брандспойт к чему-нибудь и бегом назад». Мы знали, что нельзя допускать больше 25 рентген облучения одному человеку. Поэтому мы по времени отсчитывали,  сколько минут он мог находиться рядом с реактором, и поручали какую-то одну простую операцию. И таким образом мы эти шланги протянули.

То есть каждый проходил три метра, делал что-то одно и возвращался обратно?

Последнему мы сказали: «Идёшь туда, там шланг уже привязан, твоё дело —  открыть брандспойт и поливать пожар. Но брандспойт привязывай, сам не держи и не стой там, бегом обратно». Так мы к 11 утра пожар потушили. И поехали на правительственную комиссию. А правительственная комиссия сидит вся в сборе, составляет план по тушению пожара. Тут мы приезжаем и докладываем: «Всё потушили, пожар был в кабельном отсеке».

А как работы проводились  на 4-м блоке, который взорвался?

К моему приезду туда там уже был разработан план локализации очага. Учёные считали, что есть высокий риск того, что расплавленное топливо в реакторе прожжёт плиту фундамента (хотя её толщина была 4 м), и радиоактивная масса попадёт в подземные воды. Поэтому было принято решение прокопать тоннель длиной 150 м со стороны первого реактора и смонтировать в нём охлаждение днища реактора жидким азотом. Делали это всё очень быстро, к концу мая тоннель был прокопан, теплообменники установлены, но это всё не понадобилось, потому что плита всё же не расплавилась.

А пока тоннель копали, сверху работы велись?

Да, там работы велись по дезактивации территории, по уборке всех фрагментов вокруг станции, ведь там радиоактивным было всё, что выбросило из реактора,  фон был сумасшедшим. И решения надо было принимать стремительно.

Мы старались снизить влияние радиации на людей, как могли. Больше всего, конечно, доставалось солдатам, они работали фактически в условиях военного времени. Для того, чтобы убрать солдат с разгрузки загрязнённой территории, мы приспособили ИМРы – это такие военные инженерные машины разграждения. У них бульдозерные ножи, защищённая кабина, манипуляторы. Сложно очень было с ними работать, сначала из манипуляторов всё выскальзывало. Потом приспособились – ИМРы ковшами засыпали радиоактивные остатки в бочки, а бочки убирали дистанционными манипуляторами, грузили и отправляли в хранилище. Хранилище обыкновенное было – бульдозером копали яму метра 4-5 глубиной — там песочный грунт — бочки туда кидали и засыпали.

Что было самым сложным во время этих работ?

Сложнее всего было объяснить людям, как влияет радиация. Её ведь не видно. Трудно было объяснить, что нельзя на ЧАЭС жить нормальной жизнью, надо постоянно носить респираторы, проводить дезактивацию помещений. Трудно было внушить, что пыль – главный враг. Был, например, такой случай: мы питались в солдатской столовой. И тут мой коллега один говорит: «А чем нас тут кормят? Ты чувствуешь, что песок на зубах скрипит?» Выходим на улицу, а там фура с мясом стоит, куски мяса здоровущие. Солдаты берут их и волоком тащат на кухню. Мы бросились на кухню: «Что вы делаете?» А они отвечают: «Мы же моем его, никакой радиации на нём нет, а потом ещё и кипятим». Мы сразу же доложили об этом правительственной комиссии, там отдали команду, и на ЧАЭС начали возить только запечатанные полуфабрикаты.

Окончание интервью с Юрием Сараевым читайте в следующем номере ПТ.

Фото: www.infourok.ru

Опубликовано в газете «Пражский телеграф» №17/361

Подпишитесь на нашу рассылку и присоединяйтесь к 143 остальным подписчикам.
Производитель спецкабелей Kabex - Пражский Телеграф /><noscript><img class=
Предыдущая статьяЮрий Сараев: «Об аварии на Чернобыльской АЭС я узнал из теленовостей»
Следующая статьяТерритория красоты

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Введите Ваш Комментарий
Введите Ваше Имя