Путешествие начинается, первое «причастие» – ресторан «У зелёного дерева» - Пражский Телеграф

Эта публикация посвящается памяти самого заметного русскоязычного писателя в Чехии Леонида Стариковского, который жил и творил в Праге с 1998 года. Предлагаем вашему вниманию отрывок из его произведения, опубликованного на Проза.ру.

Глава пятая. Пивная «У золотого тигра» и её завсегдатай пан Грабал

Путешествовать одному, конечно, удобно: не надо каждый раз обсуждать с кем-то свои планы, спорить и убеждать невесть кого, захотел – сделал, решил – зашёл, сам себя спросил – сам ответил, прислушиваясь лишь к внутреннему голосу и собственному желудку, но… В одиночестве, однако, есть и свои неудобства: ни посоветоваться, ни свалить на кого-либо ошибку, которую сам совершил, доверившись непонятно какому сигналу, а ещё – одному все-таки скучно. Особенно, когда заходишь в огромные пражские пивные, в которых дым коромыслом, где за столами, сдвинутыми в длинные ряды, как на древних пирах, сидят весёлые и шумные компании, пиво плещется из высоких кружек, каждый старается перекричать всех вместе, чтобы вставить своё, как он считает, самое нужное и острое словцо…

А что остаётся мне на таком чужом пиру? Нет, чтобы вписаться в такой вот праздник, нужно сначала самому принять столько же – это как минимум, только тогда можно поймать нужный градус оживлённой беседы и, может быть, стать участником пивного сообщества.

Глава пятая. Пивная «У золотого тигра» и её завсегдатай пан Грабал - Пражский Телеграф

После недолгого размышления у дверей пивной «У зелёного дерева» я, так и не решив, куда податься дальше, свернул за угол и пошёл по небольшой улочке, стараясь не спотыкаться на корявых огромных булыжниках, которыми она вымощена с невесть каких времен. Отвлекаясь по возможности от булыжника, я старательно глазел по сторонам, автоматически отмечая вывески ресторанов, которые в этом районе стояли плотно плечо к плечу, как воины на параде. И вдруг я увидел незатейливую вывеску U zlateho tygra («У золотого тигра»), а рядом, на этом же доме, табличку Husova 17, и тут же вспомнил, что это адрес и название культовой пражской пивной, о которой столько читал, готовясь к своему путешествию по ресторанам Праги. Ба, да ведь это та самая пивная, куда Вацлав Гавел приводил американского президента Клинтона во время их «хождения в народ», но и приводил он его сюда не просто так, выбрав именно эту пивную из многих сотен подобных заведений Праги. Тогда, в 1994 году, всю мировую прессу облетело сообщение о встрече двух президентов: американского – Билла Клинтона и чешского – Вацлава Гавела в… пражской пивной «У золотого тигра»! Столь неподобающее, казалось бы, место для визитов официальных лиц выбрано было исключительно ради Богумила Грабала. За кружкой пива чешский президент представил своему американскому коллеге известного во всём мире писателя.

«У золотого тигра», перед дверьми которой я оказался, бесцельно фланируя по Гусовой улице, и есть та самая знаменитая пражская пивная, о которой теперь любят рассказывать историю, услышанную якобы от самого Грабала. Однажды, еще в двадцатые годы прошлого века, Прагу посетил премьер-министр Франции Эррио, который немного говорил по-чешски, так как его жена была чешкой. Во время визита высокий гость изъявил желание посетить типичный чешский трактир. Что ж, желание гостя – закон, и сопровождающий премьер-министра чиновник министерства иностранных дел Чехословакии привёл его в пивную «У золотого тигра». Заказав по кружке пенистого праздроя и по порции свинины с горчицей и хлебом, они слились с остальными посетителями переполненной пивной. Эррио, отхлебывая пиво и разглядывая колоритных посетителей трактира, спрашивает своего сопровождающего, который здесь был завсегдатаем:

– Вот я вижу за тем столиком сидит университетский профессор Гетцель, автор вашей конституции, а кто это рядом с ним?

– Это парикмахер с Жижкова.

– А вон там я вижу председателя парламента Малипетра, а его соседа я не знаю.

– А это мастер-маляр из Старого Города.

– А кто сидит за одним столом с председателем суда?

Возникла небольшая пауза, так как этого человека работник МИДа не знал, но ему на помощь тут же пришёл их сосед по столу:

– Это мастер по похоронным подсвечникам с Карловки.

– А вы кто? – спрашивает осведомлённого соседа удивлённый Эррио.

Сосед поднял кружку с пивом и с достоинством ответил:

– А я, осмелюсь доложить, консьерж из Старого Города.

Ошеломлённый премьер-министр Франции поднял свою кружку и торжественно заявил сидящим за его столом:

– Господа, я жил в обмане. Оказывается, демократия не во Франции, а здесь, у вас!

И как говорят знатоки, и по сей день традиции «Тигра» сохраняются.

Суп папцун

Для приготовления потребуются: мука грубого помола – 100 г, яйцо – 1 шт., сливочное масло – 2 ст. л., сливки – 1 стакан, мускатный орех – по вкусу, соль.

Приготовить тонкую лапшу, отварить в подсоленной воде, слить воду, лапшу заправить маслом и сливками, довести до кипения. При необходимости долить воду, в которой она отваривалась. Приправить мускатным орехом, другими пряностями и подавать к столу.

Много лет сюда как на работу с неизменным постоянством приходил один из самых известных писателей Чехословакии – Богумил Грабал. Он родился еще в Австро-Венгрии, за несколько месяцев до Первой мировой войны – 28 марта 1914 года. Детство его прошло в городе Нимбурк, что неподалеку от Праги, где его отец работал директором пивоваренного завода. В 1935 году Богумил поступил на юридический факультет Карлова университета, во время Второй мировой войны работал телеграфистом и дежурным по железнодорожной станции, а после войны ему пришлось быть и страховым агентом, и коммивояжёром, а позже и упаковщиком макулатуры и рабочим сцены в театре. Если не считать ранних поэтических опытов, первые крупные произведения были созданы им уже на четвертом десятке жизни, а опубликованы только в шестидесятые годы, когда автору было за пятьдесят.

В одном из интервью сам Грабал так объяснял причины своего довольно позднего вступления в литературу: «Карел Чапек когда-то написал, что прозаик становится писателем к сорока годам. Это правда. До тех пор тот, кого интересует не столько жизнь, сколько её отображение, вынужден помещать сам себя в ситуации, идущие вразрез с его пониманием мира, в ситуации, которые ему, так сказать, против шерсти и сверх его сил… Я, будучи неуверенным в себе человеком, обязан был предоставлять людям гарантии в завтрашнем дне (работая страховым агентом – прим. автора); я любил бесконечные прогулки у воды и закаты солнца, а работал четыре года на металлургическом заводе в Кладно; я не выносил театр и актёров, а был четыре года рабочим сцены, и так далее. И все-таки я смог выжить в этом чуждом мне окружении и в итоге полюбил людей, с которыми работал, и увидел главное: что они там, внизу, такие же робкие, как и я, и эта робость является своеобразным ”поясом целомудрия”, скрывающим их милую и добрую сущность, но только они стыдятся этого, ибо доброта и взаимная вежливость в мире уже вроде как выветрились».

В 60-х годах Грабал являлся самым популярным писателем в Чехословакии. В 1965 году он написал «Поезда особого назначения», где грубоватый юмор послужил средством показа сопротивления фашистским оккупантам. Позже по этому роману режиссёром Иржи Менцелем был снят одноимённый фильм, отмеченный в 1967 году американской премией «Оскар».

После событий 1968 года произведения литераторов, которые принимали участие в событиях Пражской весны, изымались из библиотек, а сами авторы подвергались преследованиям. Не избежал этой участи и Богумил Грабал. Тираж двух его только что написанных книг в 1970 году был пущен под нож. На долгие годы писатель потерял возможность свободно публиковать свои произведения. Многие из них попадали к читателю только благодаря чешскому самиздату либо эмигрантским изданиям. Те же, что легально печатались на родине, выходили со значительными цензурными сокращениями. Однако широкая популярность Грабала помогла ему избежать серьёзных преследований. Только после Бархатной революции 1989 года Богумил Грабал вновь обрёл массовую аудиторию. Этому в немалой степени способствовал первый президент независимой Чехии, бывший диссидент и драматург Вацлав Гавел. 90-е годы были для писателя своеобразной компенсацией за два десятилетия преследований и замалчивания его творчества коммунистическими властями Чехословакии. В это время Богумилу Грабалу было присуждено около десятка престижных международных премий в области литературы и почётных званий: среди них, например, орден и почётный титул Французской Республики «Рыцарь литературы и искусства». Тогда же он совершил поездки по университетам Европы и США с авторскими чтениями и лекциями, а в 1994 году был выдвинут на соискание Нобелевской премии по литературе. В 1996 году из рук президента Чешской Республики Вацлава Гавела Грабал получил высокую награду – медаль «За заслуги».

Менее чем через два месяца после этого торжественного события Грабал был госпитализирован, а еще через месяц Чехию облетело сообщение о том, что 3 февраля 1997 года вследствие падения из окна шестого этажа пражской больницы известный писатель скончался. Ему шел восемьдесят третий год… Считается, что он выпал из окна в результате несчастного случая, кормя голубей; но существует и другая версия – о самоубийстве.

Мотив самоубийства часто встречается в произведениях писателя. Например, в начале «Волшебной флейты» падение из окна становится для повествователя своего рода символом: с шестого этажа хотели выпрыгнуть Франц Кафка и герой автобиографических «Записок Мальте Лауридса Бригге» Райнера Марии Рильке, так же свёл счёты с жизнью чешский поэт Константин Библ… В один из последних своих дней рождения Грабал написал: «Зачем я буду праздновать этот день, если мне хочется умереть? Рождение – да, но по другую сторону…»

Йозеф Шкворецкий, известный чешский писатель, руководивший эмигрантским издательством в Торонто, называл Грабала «великим новатором чешской прозы». Самый большой парадокс в современной чешской литературе состоит, по его мнению, в том, что юрист по образованию, литератор и эстет Богумил Грабал пишет о посетителях пивных. «Внешне Грабал, – говорил Шкворецкий, – грубоватый простак из пивной, но по сути это нежный лирик и клубок нервов». В творчестве Богумила Грабала самым естественным образом сочетаются искромётный гашековский юмор и утонченное лирическое чувство, глубокие философские размышления и натуралистические сцены, сюрреалистическая техника и неподдельный интерес к банальностям обыденной жизни. И эти, казалось бы, несовместимые черты объединяет чувство радостного, в чём-то даже детского восхищения миром, которое и придает прозе Грабала особое очарование.

Я читал лишь самый популярный роман Богумила Грабала «Слишком шумное одиночество» и его рассказы. Из прочитанного у меня почему-то образ самого писателя полностью совпадал с его литературным героем из «Шумного одиночества» Гантей, рабочим пункта утилизации макулатуры. Я представлял Грабала таким же тучным и одышливым пожилым человеком, но переступив порог легендарной пивной, я тут же на многочисленных фотографиях увидел настоящего Грабала – практически полную противоположность моему представлению. Вот только лицо на всех этих фотографиях было сумрачным и невесёлым, мне даже показалось что с печатью неизлечимой депрессии, о которой и сам Грабал не раз писал в своих произведениях. Грабал, словно отвечая на мой так и не заданный вопрос, предвидя, наверное, что его спутают с Гантей, так говорил о своих отношениях с героем «Слишком шумного одиночества»:

«…в пункте приёма макулатуры мы вынуждены были работать при искусственном свете, так как другого там попросту не было, а напротив находилась пивная ”У Гусенских”… в этом подвале от жажды бы вас не спас никакой чай, так что нам приходилось пить пльзеньское пиво с самого утра и до конца смены. Итак, мы выпивали литры пива, а мой Гантя был и в самом деле против своей воли образован, поэтому роман, с которым у меня очень много связано, ”Слишком шумное одиночество”, я списал с него и добавил туда еще автобиографический миф, так что это оказались две истории жизни, которые я объединил: история Ганти и моя собственная…»

А вот в пивной было все узнаваемо – шумно, дымно, в воздухе некая взвесь пивных паров и запахов перегретой кухни, а вдоль длинных столов, как на дворовом чемпионате по домино, тесно сидели люди с кружками и прозрачными стаканами, в которых янтарно светился коронный в этой пивной пильзнер. С первого взгляда могло бы показаться, что здесь расположилась одна большая компания, будто бы все здесь завсегдатаи, знающие друг друга много лет. Я прошёл по тесному проходу, стараясь никого не задеть своим тощим рюкзачком, притороченным к моей широкой во всех ординатах спине.

Был разгар трудового буднего дня, но мест в пивной не было, да если бы они и были, я всё равно не смог бы просто так остаться здесь, меня как чужеродный элемент не приняла бы эта дружная пивная братия. Если же я собрался бы здесь насладиться вкусом местной кухни, то это вряд ли бы удалось в полной мере – здесь невозможно спокойно вкушать трапезу, здесь главная пища – это дружеская беседа ни о чём, приправленная щедро пенящимся праздроем. Те, кто хорошо знал и был даже дружен с Грабалом, уверяют, что он отнюдь не был пьяницей, но с детства жил на пивоваренном заводе, где его отец служил управляющим. В семье пиво пили вместо лимонада. Отец часто ездил инспектировать пивные, торговавшие его пивом, и брал с собой сына, который с детства привык к атмосфере чешских пивных и трактиров. Она казалась ему абсолютно естественной. Сам Грабал признавался: «Моё отношение к пиву – сакральное». В своей книге «В тени пивного крана» Радко Пытлик пишет об этом самом знаменитом постояльце «Золотого тигра»: «Стоит войти пану Грабалу в трактир, как персонал сразу чует в нём родственную группу крови, данную интимным знанием среды и верой в её ритуалы. Ему не надо вымогать благосклонность персонала фамильярным тыканием и чаевыми – никто из обслуги не позволит себе ни малейшей дерзости и неуважительности с характерным оттенком некоторого пренебрежения посвящённого в таинство по отношению к дилетанту. Королевские чаевые от пана Грабала – это жест герцога по отношению к воину, предназначение и страдания которого ему хорошо известны, и он умеет их оценить».

В этой пивной о Грабале могут рассказать сотни историй, и где правда, а где уже вымысел, трудно разобрать, хотя многое он и сам успел написать в своих произведениях, например, в «Рассказах из пивной» или в «Жизни без смокинга». Для меня раньше отношение чехов к пиву и к пивной, привычка ежедневно проводить в ней почти всё возможное, свободное от работы и сна время, была необъяснимым феноменом, но читая Грабала и вспоминая прочитанного еще в детстве «Швейка» незабвенного Гашека – наверное, главного чешского писателя всех времен, я кое-что стал понимать. Вот как об этом писал Богумил Грабал:

«Я сижу в ”Золотом тигре”, поигрываю картонной подставкой под пивную кружку и не могу наглядеться на эмблему, два чёрных тигра так и мелькают в моих пальцах, и я, как всегда, подсознательно загибаю углы счёта, сначала один, затем второй, после третьего пива третий, а потом четвёртый; порой, когда первое пиво приносит Богоуш, он извлекает из кармана белой куртки листок белой бумаги, на котором уже наперёд загибает один уголок, а сижу я в компании, где ни сяду – там моя компания, это мой ритуал, и не только мой, но и всех тех, кто заходит сюда выпить пива: стол – это компания, которая ведёт беседы. Это такие беседы за столом в пивной, во время которых человек, беседуя, восстанавливается после повседневных стрессовых ситуаций, или все просто так треплются, но и это тоже восстановление; быть может, когда тебе совсем скверно, лучшее лекарство – это банальный разговор о банальных делах и событиях. Иногда я сажусь и угрюмо молчу, и вообще до первого пива я даю ясно понять, что не желаю отвечать на какие бы то ни было вопросы, так я предвкушаю это моё первое пиво. Потому я не сразу адаптируюсь к этой деспотически шумной пивной, не сразу настраиваюсь на такое количество посетителей и разных речей: каждый хочет, чтобы то, что он произносит, было услышано; каждый в этой пивной думает – то, что он как раз произносит, заслуживает исключительного внимания, оттого-то он громко выпаливает свою банальную реплику; я гляжу на этих крикунов – и после второго пива тоже считаю то, что я говорю, страшно важным и тоже выкрикиваю нечто в тщеславной уверенности, что это должен услышать не только мой стол, но и весь мир. Так я сижу, нервно поигрывая картонными подставками под пивные кружки, я набираю их штук по десять и тасую, как колоду карт, потом высыпаю их на стол, отхлебываю пиво – и тут же опять принимаюсь играть с подставками и счётом. Я на своём месте; я не один, но в разговоры окружающих не вмешиваюсь, а только слушаю. Сколько десятков тысяч бесед я таким образом провёл, сколько десятков тысяч людей прошло передо мной в этих моих пивных, скольких я, должно быть, задел своим не то чтобы разговором, но диалогом, который иногда кончался самой настоящей лекцией, причем обычно не моей, а чьей-то ещё, когда все мы затихали и слушали истории, излагаемые так, что они были не просто пьяной болтовней, а, как это со знанием дела назвал Эман Фринта, рассказами из пивной».

Я вспомнил эти слова и мысленно согласился с Грабалом – пивная действительно была деспотически шумной. Я кое-как разминулся с официантом, несущим на распятых пальцах огромные тарелки и балансирующим между столами и такими зеваками, как я, не хуже канатоходца, и вышел на свежий воздух.

И снова я вспоминаю Грабала: «Они наклоняются, выравнивая тяжесть подносов на ладони одной руки, я вижу, как они ловят уходящий центр тяжести, я вижу их многочисленное отражение в зеркалах; потом я иду на кухню, на свою последнюю смену до одиннадцати вечера, и до ночи буду сидеть в этой гигантской зале с запахами подгоревшего жира, поднимающегося к потолку, с запахами соусов, жареного и варёного мяса, цыплят на гриле и порционных бифштексов».

Материал опубликован в газете «Пражский телеграф» № 7/552 от 14 февраля 2020 года

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Введите Ваш Комментарий
Введите Ваше Имя